Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова
Филологический факультет

На правах рукописи

Владимир Иванович
БЕЛИКОВ

Конвергентные процессы в лингвогенезе

Специальность 
10.02.19 — Теория языка

Диссертация в виде научного доклада, 
составленная на основе опубликованных работ, 
представленная к защите на соискание ученой степени 
доктора филологических наук

Москва 2006

Работа выполнена 
на кафедре теоретической и прикладной лингвистики 
филологического факультета МГУ

Официальные оппоненты:
Доктор филологических наук Н. Ф. Алиева
Доктор филологических наук А. Ю. Русаков 
Доктор филологических наук Д. И. Эдельман

Ведущая организация: 
Российский государственный гуманитарный университет,
Центр компаративистики 
Института восточных культур и античности

Защита состоится „___“ _________ 2006 г. в ___ часов
на заседании Диссертационного совета Д 501.001.24 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук при при МГУ им. М. В. Ломоносова  по адресу: 
Москва, Ленинские горы, 1 корпус гуманитарных факльтетов МГУ им. М. В. Ломоносова, филологический факультет

С докладом можно ознакомиться в библиотеке филологического 
факультета МГУ им. М. В. Ломоносова  

Доклад разослан „___“ ________ 2006 г.

Ученый секретарь 
диссертационного совета
кандидат филологических наук 	О. В. Дедова

Оглавление

Введение
0. Некоторые теоретические соображения
Часть 1. Конвергенция близкородственных языковых традиций: примеры из Океании
1.0. Вводные замечания
1.1. Центральнотихоокеанские языки
1.2. Западная Полинезия
1.3. Восточная Полинезия
1.4. Выводы
Часть 2. Пиджины и креольские языки
2.0. Вводные замечания
2.1. «Жизненный цикл» пиджинов и креолов
2.2. Сценарии становления радикальных креолов
2.2.1. Сарамакка
2.2.2. Ток-писин
2.3. Креольские языки и генетическая классификация
Часть 3. Смешанные языки
3.0. Вводные замечания
3.1. Языки ограниченного функционирования
3.2. Функционально неограниченные языки
3.2.1 Языки эволюционного генезиса
3.2.2 Спонтанно созданные языки
3.3. Институционализованное смешение кодов
3.4. Выводы
Заключение
Литература
Приложение 1. Списки Сводеша для некоторых контактных языков
Приложение 2. Заселение Океании  и классификация 
океанийских языков
Приложение 3. Список сокращений при примерах,  
в схемах и на картах

Введение
Предметом настоящего доклада служит всестороннее рассмотрение роли конвергентных процессов в лингвогенезе. На защиту выносятся следующие основные положения:
1. Конвергентные процессы играют в языковой эволюции столь же важную роль, как и дивергентные; недоучет широко распространенных фактов конвергенция близкородственных языков влияет на интерпретацию их истории сравнительно-историческим языкознанием. Конвергенция отдаленно родственных и неродственных языков приводит к нетривиальным результатам, которые вообще не вписываются в компаративистскую модель языкового развития. Объективная теория лингвогенеза должна строится как синтез компаративистики и конвергентных историколингвистических концепций.
2. Конвергенция языков возможна только в ситуации их взаимопонятности, но взаимопонимание достигается не между языками, а между их носителями, факт наличия или отсутствия объективного сходства языков на взаимопонимание билингвов не влияет, что имеет следствием возможность конвергенции и таких языков, генетическая связь между которыми не усматривается. 
3. Необходимый уровень взаимопонимания целиком зависит от решаемых коммуникативных задач, таким образом даже зачаточный билингвизм может иметь следствием конвергенцию, именно этим путем возникает специфический тип контактных языков — пиджины; последующая эволюция пиджинов может привести к возникновению функционально полноценных креольских языков.
4. Судьба языка, который не только является коммуникативным средством, но обычно является важнейшей символической ценностью для пользующегося им этноса, тесно связана с судьбой самого этноса. Ассимилятивные процессы обычно приводят к смене языка и сохранению следов ранее использовавшегося соответствующим этносом языка в виде субстрата. Однако в ряде случаев полной ассимиляции не происходит, исконный язык этноса сохраняется, но испытывает сильное суперстратное воздействие нового языка, которое в конечном счете может привести к постепенной смене его генетической филиации.
5. Вновь возникающие этносы смешанного происхождения могут стихийно или даже осознанно создавать новые контактные языки, привязка которых к ранее существовавшим генетическим языковым общностям носит либо условный характер (креольские языки) либо вообще невозможна (часть сознательно сформированных синкретических языков). 
АКТУАЛЬНОСТЬ работы связана в основном с первым из вышеперечисленных тезисов: историческое языкознание нуждается в надежном теоретическом фундаменте, компаративистика же может составить лишь часть его, поскольку излагаемые в докладе факты в ее рамках не находят объяснения. 
НОВИЗНА работы определяется тем, что в ней впервые рассматриваются разнотипные конвергентные процессы с точки зрения их вклада в лингвогенез.
МАТЕРИАЛОМ работы послужили факты конвергентного развития как в рамках океанийской языковой семьи, история которой в общих чертах выявляется методами сравнительно-исторического языкознания, но без должного освещения конвергентных процессов оказывается неполной, так и контактные языки разного генезиса, в первую очередь ток-писин, сарамакка, парацыганские языки, эйну, медиа-ленгва, мичиф, медновский алеутский.

Основные положения доклада отражены в следующих публикациях: 
Беликов 1975: 	Датировка фонетических изменений в гавайском языке // Тез. конф. аспирантов и молодых науч. сотрудников ИВ AН СССР. М.: Наука, 1975, с. 79—82.
Беликов 1977а: 	К вопросу о субклассификации восточнополинезийских языков // Ностратические языки и ностратическое языкознание. Тез. докл. М.: Наука, 1977, с. 6. 
Беликов 1977б: 	Языковые контакты в Западной Полинезии // Тез. конф. аспирантов и молодых науч. сотрудников ИВ AН СССР М.: Наука, 1977, с. 6—8. 
Беликов 1980: 	К вопросу об основаниях генеалогической классификации // Aктуальные вопросы структурной и прикладной лингвистики. М.: Изд. МГУ, 1980, с. 5—12 
Беликов 1981 	Происхождение и миграции полинезийцев // Пути развития Aвстралии и Океании. М.: Наука, 1981, с. 243—254.
Беликов 1982а: 	Океанийские языки // Сравнит.-историч. изучение языков разных семей. Задачи и перспективы, М.: Наука, 1982, с. 221—232, 331—333. 
Беликов 1982б: 	Океанийские языки [словник] // Языки и диалекты мира. Проспект и словник, М.: Наука, 1982, 76—94. 
Беликов 1984: 	Aнглокреольские языки Меланезии и глоттохронология // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока. Тез. и докл. конференции, ч.1. М.: Наука, 1984 с. 9—12. 
Беликов 1986 	Океания // Зарубежный Восток: языковая ситуация и языковая политика. Социолингвистич. справочник, М.: Наука, 1986, с. 296—311.
Беликов 1987а: 	Лексические замены в креольских языках: анализ стословного списка // Возникновение и функционирование контактных языков. Материалы рабочего совещания М.: Наука, 1987, с. 15—24. 
Беликов 1987б: 	Неомеланезийские языки и китайский пиджин-инглиш // Там же, с. 12—15.
Беликов 1987в: 	Роль креольских языков в культурных процессах современной Меланезии // Тезисы и программа XVIII науч. конф. по изучению Aвстралии и Океании М.: Наука,1987, с. 56—57 
Беликов 1987г	Предисловие // Н. Халеоле, Сказание о Лаиэ-и-ка-ваи, М.: Наука, 1987, с. 3—20.
Беликов 1988: 	Лингвистика в реконструкции доисторических культурных комплексов: пример Полинезии // III Всес. конф. востоковедов «Взаимодействие и взаимовлияние цивилизаций и культур на Востоке». Тез. докл. и сообщений, т. 1, М.: Наука, 1988, с. 72—74. 
Беликов 1989: 	Древнейшая история и реальность лингвистических дендрограмм // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока. Материалы к дискуссиям на межд. конф., ч. 1, М.: Наука, 1989. с. 44—54.
Беликов 1990а: 	Меланезийские языки // Лингвистический энциклопедический словарь, М.: Сов. энциклопедия, 1990. 
Беликов 1990б: 	Океанийские языки // Лингвистический энциклопедический словарь, М.: Сов. энциклопедия, 1990. 
Беликов 1990в: 	Полинезийские языки // Лингвистический энциклопедический словарь, М.: Сов. энциклопедия, 1990. 
Беликов 1990г: 	Ток-писин // Лингвистический энциклопедический словарь, М.: Сов. энциклопедия, 1990. 
Беликов 1990д: 	Фиджи // Лингвистический энциклопедический словарь, М.: Сов. энциклопедия, 1990. 
Беликов 1991а: 	Компаративистика и креольские языки // Сравнит.-историч. изучение языков разных семей. Лексическая реконструкция. Реконструкция исчезнувших языков, М.: Наука, 1991, с. 100—107, 114—115.
Беликов 1991б: 	Роль заимствований в становлении неомеланезийских языков // Лексичекие заимствования в языках зарубежного Востока. Социолингвистический аспект, М.: Наука, 1991, с. 46—55. 
Беликов 1991в: 	Русский этнолект дальневосточного пиджина // IV Всесоюзная конференция востоковедов «Восток: прошлое и будущее народов» (Новые подходы в теории и методиках востоковедных исследований; Россия, Махачкала, 1—5 октября 1991 г.). Тез. докл. и сообщ., т. 1, М.: Наука, 1991, 26—29. 
Беликов 1994а: 	Русско-китайский пиджин // Контактологический энциклопедический словарь-справочник, М., 1994.
Беликов 1994б: 	Русско-норвежский пиджин // Там же. 
Беликов 1996: 	Антропогенез океанийцев // Тихоокеанский путь развития: концепции и реальность. Тез. XXII научной конференции по изучению Австралии и Океании. М.: ИВ РАН, 1996. с. 68—73. 
Беликов 1997а: 	Пиджины и креольские языки аборигенов Австралии // Тез. XXIII научной конференции по изучению Австралии и Океании. М.: ИВ РАН, 1997. 
Беликов 1997б: 	Русские пиджины // Малые языки Евразии: социолингвистический аспект. Сборник статей. М, МГУ, 1997. с. 90—108. 
Беликов 1997в: 	Баллал-маклай (‘слово Маклая’) // Кунсткамера: вчера, сегодня, завтра. Т. 2., СПб, 1997.
Беликов 1998: 	Пиджины и креольские языки Океании. Социолингвистический очерк М.: Наука, 1998. 200 стр. 
Беликов 1999: 	20 век: Уроки для лингвистики в Океании // Материалы XXV Научной конференции по изучению Австралии и Океании. М.: ИВ РАН, 1999.
Беликов 2001: 	Креольские языки и их европейские «предки» // Российская франкофония. М.: МГЛУ, 2001. стр. 16—32 
Беликов 2002а: 	Австронезийские языки // энциклопедия «Кругосвет» (www.krugosvet.ru).
Беликов 2002б: 	Креольские языки // энциклопедия «Кругосвет» (www.krugosvet.ru).
Беликов 2002в: 	Меланезийские яз. // энциклопедия «Кругосвет» (www.krugosvet.ru).
Беликов 2002г: 	Папуасские яз.// энциклопедия «Кругосвет» (www.krugosvet.ru).
Беликов 2002д: 	Пиджины в России // энциклопедия «Кругосвет» (www.krugosvet.ru).
Беликов 2002е: 	Полинезийские языки // энциклопедия «Кругосвет» (www.krugosvet.ru).
Беликов 2004 	Полинезийцы // Мифы и религии мира. Учебное пособие. Сост. Неклюдов С. Ю. М.: РГГУ, 2004. Стр. 334—341.
Беликов 2005а 	Австронезийские языки // Большая Российская энциклопедия: В 30 томах том 1: А—Анкетирование. М: БРЭ, 2005.
Беликов 2005б 	Зигзаги лингвогенеза: // Конф. «Языковые союзы Евразии». Москва, 14—16 ноября 2005 г. Тезисы докладов. М.: Институт языкознания РАН, 2005, стр. 11—15.
Беликов 2006а 	Бислама // Большая Российская энциклопедия: В 30 томах. Том 3. М: БРЭ, 2006. (В печати.)
Беликов 2006б	Языковые контакты и генеалогическая классификация // «Сравнительное языкознание», 2006. № 1. С. 52—82. (В печати.)
Беликов, Головко 1994: Беликов В. И., Головко Е. В. Контактные языки на русской основе. Общие сведения // Контактологический энциклопедический словарь-справочник, М., 1994. 
Беликов, Крысин 2001: Беликов В. И., Крысин Л. П. Социолингвистика. М.: Изд. РГГУ, 2001. 
Беликов, Николаев 1991 Беликов В. И., Николаев В. П. Тонга — последнее королевство в Океании М.: Знание, 1991, 64 с.
Беликов, Сирк 1990: 	Беликов В. И., Сирк Ю. Х. Австронезийские языки // Лингвистический энциклопедический словарь, М.: Сов. энциклопедия, 1990. 
Беликов, Хелимский 1987: Беликов В. И., Хелимский Е. A. Глоттохронологическая методика Шилы Эмблтон в приложении к креольским языкам // Там же, с. 24—27. 
Belikov 1979: 	Hawaiian: Tahitic or Marquesic? // XIV Pacific Science Congress. Khabarovsk, 1979. Commitee L. Abstracts of papers Moscow, Nauka Publishers, 1979, p. 249—251. 
Belikov 1985 	Những liên hệ khu vực giữa các ngôn ngữ có ảnh hưởng đến các mối liên hệ nguồn gốc hay không? [Влияют ли ареальные связи языков на генетические? (на вьетн. яз.)] // Ngôn ngữ, số 4, 1985, с. 77—79. 
Belikov 1987: 	Some observations on phonetical history of Melanesian pidgins // Proc. of XIth Int. Congr. of Phonetical Sciences, Tallinn, 1987, p. 161—164. 
Belikov 1988: 	Creole languages of Melanesia and traditional genetic classification // M. Andronov and B. Mallik (eds.) «Linguistics: A Soviet Approach». Calcutta, Indian Journal of Linguistics, 1988, p. 252—261. 
Belikov 1989: 	The hypostases of Russian-Chinese Pidgin // Proc. of the 1st Meeting of the Society for Pidgin and Creole Linguistics. Washington, 1989. 
Belikov 1990: 	A Review of: R. Keesing, “Melanesian Pidgin and the Oceanic Substrate”. Stanford Univ., 1988 // Pacific Studies, 1990, pp. 127—133. 
Belikov 1991: 	Koreans in the Linguistic situation of the Russian Far East // Bull. Korean Soc. of Bilingualism, vol.8, 1991, p. 299—305. 
Belikov 1996a: 	Use of languages in the southern part of the Russian Far East // S. A. Wurm, P. Muhlhausler, D. Tryon (eds.) Atlas of the languages of intercultural communication in the Pacific, Asia, and the Americas, B.—N.Y., Mouton de Greuter, 1996, vol. II.2, Texts. Pp. 1013—1032.
Belikov 1996b: 	Russian-Chinese Pidgin and language situation in the Far East [карта] // S. A. Wurm, P. Muhlhausler, D. Tryon (eds.) Atlas of the languages of intercultural communication in the Pacific, Asia, and the Americas, B.—N.Y., Mouton de Greuter, 1996, vol. I, Maps. Map 116.
Belikov 2003 	Lexicostatistics and genetic affiliation // Сравнительно-историческое исследование языков: современное состояние и перспективы. Тезисы докладов международной научной конференции. Москва, 22—24 января 2003 года. М.: Филологический ф‑т МГУ, 2003. 
Belikov 2004	The significance of the convergent processes in language history. Роль конвергентных процессов в языковой истории // ICANAS XXXVII. International Congress of Asian and North African Studies. Abstracts. vol. I. Moscow, 2004. 23—25.
ПРАКТИЧЕСКОЙ ЗНАЧИМОСТЬЮ работы можно считать вклад в теорию лингвогенеза и историческую социолингвистику. Выявленные и теоретически обобщенные в работе факты истории языка должны повлиять и на существующие этногенетические концепции. 
АПРОБАЦИЯ работы состоялась в ходе докладов на научных конференциях и семинарах. Отдельные положения диссертации составили содержание докладов на 24 советских, российских и международных конференциях: на Конференциях аспирантов и молодых научных сотрудников ИВ AН СССР (Москва, 1975, 1977); на конференции «Ностратические языки и ностратическое языкознание» (Москва, 1977); на IX, XVIII, XXII, XXIII и XXV Научных конференциях по изучению Австралии и Океании (Москва, ИВ АН СССР / ИВ РАН, 1979, 1987, 1996, 1997, 1999); XIV Pacific Science Congress (Khabarovsk, 1979); I и II Межд. конф «Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока» (Москва, 1984, 1989); Советско-вьетнамском симпозиуме по языкам Восточной и Юго-Восточной Азии (Ханой, 1985); Рабочем совещании «Возникновение и функционирование контактных языков». (Москва, 1987 — три доклада); XIth International Congress of Phonetical Sciences (Tallinn, 1987); III Всес. конф. востоковедов «Взаимодействие и взаимовлияние цивилизаций и культур на Востоке» (Душанбе, 1988); First Meeting of the Society for Pidgin and Creole Linguistics. (Washington, D.C., 1989); Советско-корейском симпозиуме по языку и истории корейцев в России и СССР (Москва, 1990); IV Всесоюзной конференции востоковедов «Восток: прошлое и будущее народов. Новые подходы в теории и методиках востоковедных исследований» (Махачкала, 1991); Юбилейных Маклаевских чтениях (СПб, Кунсткамера, 1996); Научной конференции «Российская франкофония» (Москва, МГЛУ, 2001); Международной научной конференции «Сравнительно-историческое исследование языков: современное состояние и перспективы» (Москва, МГУ, 2003); XXXVII International Congress of Asian and North African Studies (Moscow, 2004); Научной конференции, посвященной 70-летию выдающегося российского языковеда В. М. Иллич-Свитыча (Москва, РГГУ — Институт славяноведения РАН, 2004); Конференции «Языковые союзы Евразии» (Москва, ИЯ РАН, 2005). Кроме этого с докладами по проблематке диссертации я выступал на семинарах в различных научных центрах: в Отделе языков Института востоковедения АН СССР, Ленинградском отделении Института языкознания АН СССР, Research School of Pacific Studies (Australian National University, Canberra), в Институте языкознания РАН.
Наряду с научными докладами апробация работы проводилась в ходе преподавании исторических разделов курса «Социолингвистика» на филологическом факультете МГУ (с 1991/92 уч. г. по настоящее время) и спецкурсов по языковым контактам. Отдельные положения доклада включены в мои авторские программы по социолингвистике и одноименный учебник (в соавторстве с Л. П. Крысиным). 
СТРУКТУРА РАБОТЫ. Доклад начинается вводным разделом, где рассматривается значение конвергентных процессов для теории лингвогенеза и место конвергентных явлений в компаративистике, как основной на сегодняшний день теоретической дисциплине, занимающейся историей языка. 
Фактической стороне разных типов конвергенции посвящены три части. В первой затрагиваются конвергентные процессы разного типа на примере общепризнанной языковой семьи — океанийской ветви австронезийских языков. Вторая часть описывает пути становления пиджинов и их эволюцию в креольские языки; особое внимание здесь уделено интерпретации фактов этих новых языков с позиций сравнительно-исторического языкознания. В третьей части рассматриваются иные типы смешанных языков: те, которые меняют в ходе своей эволюции генетическую филиацию, а также новые языки, привязку которых к ранее существовавшим семьям трудно признать целесообразной. В заключительной части доклада подводятся итоги исследования. 

0. Некоторые теоретические соображенияВ лингвистической науке сложилось парадоксальное положение: нет дисциплины, которая занималась бы теоретическим осмыслением лингвогенеза. Это вполне отчетливо проявляется при описании ее предметной области и задач в стандартной справочной литературе. В статье «Языкознание» в 3 изд. БСЭ говорится: «В современном языкознании сохраняется традиционно сложившееся разделение дисциплин. 1) Дисциплины о внутреннем устройстве языка, или «внутренняя лингвистика» ‹…› 2) Дисциплины об историческом развитии языка: история языка; историческая грамматика (иногда как синоним истории языка в широком значении); сравнительно-историческая грамматика; история литературных языков; этимология. 3) Дисциплины о функционировании языка в обществе, или «внешняя лингвистика»: диалектология, лингвистическая география; ареальная лингвистика; социолингвистика. 4) Дисциплины, занимающиеся комплексными проблемами ‹…›» [Степанов 1977]. В этом списке теория лингвогенеза могла бы покрываться упомянутой историей языка, но значение этого словосочетания в процитированном тексте не раскрывается, не заслужило оно и самостоятельной статьи. Из практики же известно, что используется оно в сочетании с наименованиями конкретных языков (история английского языка и т. п.) и в таком виде никак не может претендовать на статус общей теории. В аналогичной статье «Лингвистического энциклопедического словаря» сказано: «Исследованием конкретных языков в диахроническом плане, созданием общей теории языковой эволюции как в целом, так и применительно к отдельным уровням языка занимается историческое и сравнительно-историческое языкознание» [Иванов 19903: 620]. И это все. Статьи «Историческое языкознание» в этом издании нет, а в статье «Сравнительно-историческое языкознание» сказано, что оно «противостоит описательному, или синхроническому, языкознанию, нормативному и общему языкознанию», объектом же его «являются родственные, то есть генетически связанные, языки», что конкретизируется как «установление соотношения между родственными языками и описание их эволюции во времени и пространстве» [Топоров 1990: 486]. 
Не буду останавливаться на том, как уточняет свои задачи компаративистика и как она определяет языковое родство, упомяну лишь, что конвергентные процессы в ее предметную область заведомо не входят.
В массовом сознании лингвистика — это периферийная наука, чем она занимается — не очень известно; как следствие — в лингвистических «колледжах» (а часто и университетах) учат не лингвистике, а иностранным языкам, лингвистом чаще всего называют полиглота, а взрослый человек обычно забывает немногие лингвистические понятия, которым его научили в школе, и не помнит разницы между склонением и спряжением. Но есть один класс достижений лингвистики, который получил достаточно широкую известность, а последнее время широко используется во всевозможных спекуляциях на тему истории и доистории, — это классификация народов через используемые ими языки. Лингвисты постоянно подчеркивают отсутствие прямой связи между языком и расой, языком и этносом. В классической работе Антуана Мейе сказано: «Выражения „семитские народы“, „угрофинские народы“ и т. п. ‹…› лишены смысла, как и выражение „латинские народы“ „романские“; есть романские языки, но нет романских народов; есть индоевропейские языки, но нет индоевропейских народов» [Мейе 1938: 108; разрядка оригинала]. 
Классификация народов — не задача лингвистики, поэтому этнографы не особенно прислушиваются к мнению лингвистов. Для них индоевропейские народы существуют и делятся на романские, германские и т. д. Отнесение того или иного народа к конкретной семье или группе производится по данным языка, причем распределение идет куда более смело, чем у лингвистов. Услышав словосочетание англокреольский язык (не от компаративистов, конечно, которые креольские языки оставляют за скобками классификации), этнографы сразу же находят место соответствующему народу. Так, в этнографическом справочнике «Народы мира» [1988] среди германских народов Суринама фигурируют «лесные негры»; о языке этого «германского» народа будет детально говориться в разделе 2.2.1 , а его базовый словарь приведен в Приложении 1. В профессиональных работах по частной компаративистике мне не приходилось встречать упоминание креольских языков; в учебных пособиях типа «Введение в романское языкознание» или справочных обзорах типа «Германские языки» им последние годы стали посвящаться самостоятельные разделы, но обоснования подобного решения в самих книгах такого рода не приводятся. 
Классификации языков — плод сравнительно-исторического языкознания и считается, что она отражает реальные исторические процессы; это мнение разделяют этнографы, историки, «широкие круги» пользователей справочной литературы, да и многие лингвисты; условность этой классификации осознается лишь в узком кругу профессионалов-компаративистов (см. об этом ниже). Методы компаративистики сложились к концу XIX в. при анализе индоевропейских языков и именно с индоевропеистикой связаны первые значительные успехи самой этой дисциплины. 
Индоевропеистам на редкость повезло с материалом. Во-первых, уровень филологической изученности большинства сравнивавшихся языков был достаточно высок, имелись их грамматические описания и словари. Во-вторых, во многих случаях реконструкция истории отдельных языков не составляла особого труда, поскольку существовали памятники письменности тысячелетней давности, источники по древнегреческому, санскриту, латыни, древнеперсидскому имели возраст более двух тысяч лет, а для позднее открытого хеттского языка — без малого четыре тысячи; примечательно, что эти языки относились к разным ветвям индоевропейской семьи. В-третьих, число самих ветвей оказалось вполне обозримым и одновременно достаточно большим для интуитивно надежной реконструкции праязыкового состояния. В-четвертых, значительные изменения в словаре и грамматике под влиянием языковых контактов как внутри семьи, так и за ее пределами, на протяжении тысячелетий были для ареала распространения индоевропейских языков скорее исключением. Наконец, главное, сама структура индоевропейских языков оказалась чрезвычайно удобна для сопоставления: с одной стороны, большинство индоевропейских корней были двусложны (что уменьшало вероятность их случайного сходства в разных языках), а с другой — выражение грамматических категорий в этих языках было жестко привязано к словам, а языки с богатой флективной морфологией были представлены в каждой из ветвей. 
Первые три пункта — внешние по отношению к языковой материи, и оценить по ним какую-то иную группу языков не представляет труда. Что касается последнего, то для современной типологии вполне очевидно, что индоевропейские языки достаточно экзотичны с точки зрения того, что «нормально», «обычно» для большинства языков мира. За четвертым пунктом скрывается трудно разрешимая задача: мы не знаем, какая степень языковых контактов и, главное, степень индуцированных ими изменений «нормальны», «обычны» для среднестатистического языка, хотя крайние случаи вполне очевидны. На одном полюсе мы имеем островные языки типа исландского или маори, где на протяжение многих столетий внешнее воздействие сводилось практически к нулю. На другом — контактные языки, степень смешения которых такова, что по канонам классической компаративистики они должны встречаться с такой же вероятностью, как люди с пёсьими головами верхом на кентаврах за кафедрой западноевропейского университета с приличной репутацией.
Статья «Языки мира» в «Лингвистическом энциклопедическом словаре» — как это и принято — представляет собой обзор родственных связей языков. Обзору предшествует пояснение: каждая языковая семья «происходит из группы близких друг к другу диалектов, которые в древности были диалектами одного языка или входили в один языковой союз (группу территориально близких языков, обладающих совокупностью общих черт)» [Иванов 19902: 609; курсив мой, — В. Б.]. Такое определение языковой семьи внутренне противоречиво. 
В самом деле, представим, что в глубокой древности имелось два в любом смысле неродственных между собой языка Я и L, каждый из которых не имел диалектных различий. Со временем каждый из них через диалектную дробность эволюционировал в группу языков, при этом в каждой из групп часть языков пару тысячелетий развивалась в тесном контакте между собой, но без внешних воздействий, а другие потомки языков Я и L на тот же период оказались вовлеченными в единый языковой союз. Пусть далее еще пару тысячелетий каждый язык развивается самостоятельно. Как мы будем классифицировать современные языки-потомки праязыков Я и L? При буквальном следовании определению мы, располагая достаточной информацией, неизбежно должны констатировать наличие трех семей: двух независимых, в каждой из которых предки современных языков «в древности были диалектами одного языка», и пересекающейся с ними третьей семьи, образуемой языками, чьи предки «в древности входили в один языковой союз». 
На практике такое решение никогда не принимается. Но на практике общность языков, чьи предки всего лишь находились в интенсивном контакте, компаративист никогда и не назовет языковой семьей. Происхождение реверанса в сторону языкового союза понятно: это дань уважения имени Н. С. Трубецкого, именно имени, а не взглядам, выраженным в известной статье 1939 г. [Трубецкой 1987]. Но в этой работе Трубецкой предстает кем угодно, но никак не компаративистом, что убедительно показал В. А. Дыбо [2004: 129—134].
Важный постулат компаративистики гласит: «между родственными языками ‹…› имеются лишь регулярные соответствия, закономерность которых и устанавливается в результате введения системы-посредника, т. е. в результате реконструкции праязыка» [В. А. Дыбо 2004: 131]. Вопрос о том, как соотносится праязык, выявленный с помощью определенных технических приемов (назовем его праязыком1), с реальными коммуникативными системами прошлого, далеко не прост. В период романтической юности сравнительно-исторического языкознания считалось, что реконструированный праязык1 и реальный язык давних предков (назовем его праязыком2) идентичны; опытный компаративист может научиться говорить на нем и даже создавать литературные произведения, которые могли бы быть восприняты прародителями с тою же легкостью, с какою сочинялись их потомком-компаративистом.
Позднее стараниями младограмматиков выяснилось, что воссоздать реальные праязыки2 вряд ли возможно, а социологическая школа вывела эту проблематику за пределы науки: «лингвисту нет вообще другого дела кроме как истолковывать системы соответствий, устанавливаемые между разными языками ‹…› которые одни представляют осязаемую реальность и, следовательно, единственный предмет сравнительной грамматики индоевропейских языков» [Мейе 1938: 107].
В рамках «истолковывания системы соответствий» продолжали уточняться реконструкции архетипических праформ, но они рассматривались лишь как удобные этикетки для соотносимых элементов современных языков, являющихся потомками… Чьими потомками? Разумеется, какого-то праязыка2, в исторической реальности которого не сомневался, пожалуй, никто, кроме Н. С. Трубецкого.
Итак, за демонстративным устранением праязыка2 из предметной области компаративистики скрывалось известное лукавство, поскольку постулирование его существования и дивергентного развития по-прежнему оставалось фундаментом научной компаративистики.
Что же касается реконструированных праязыков1, основного результата сравнительно-исторических исследований, то большинство компаративистов, видимо, никогда не считали их отвлеченными абстрактными конструктами, предназначенными лишь для удобства описания синхронных соотношений между языками. За ними всегда виделась историческая реальность: это были по возможности точные приближения к праязыкам2 — реальным коммуникативным средствам древних народов; степень возможного приближения праязыка1 к соответствующему праязыку2 зависит от полноты данных. В идеале — впрочем, недостижимом — конструкт и реальность должны быть идентичны. Неоднозначность реконструкций элементов праязыка1 часто объясняется диалектными различиями в праязыке2, но согласно классической компаративистской модели дивергировавший на диалекты праязык — это поздний этап развития ранее единообразного общего языка, не имевшего диалектного членения; именно эту стадию, единый общий язык, реальное существование которого постулируется компаративистской моделью языковой эволюции, и логично называть праязыком2.
Графической интерпретацией этой модели служит генеалогическое древо — имеющий одну исходную вершину ориентированный «граф, в котором два и более узлов могут иметь единого предка, но никакой узел не может иметь более чем одного предка» [Бурлак, Старостин 2001: 47]. Каждый нетерминальный узел такого графа соответствует праязыку определенного уровня глубины, а все восходящие к нему терминальные узлы символизируют дочерние по отношению к этому праязыку языки, образующие некую общность (семью, ветвь, группу и т. п.).
Теоретически процесс реконструкции описывается следующим образом: «Уральский праязык — это результат компаративистской процедуры, проведенной над финно-угорским и самодийским реконструированными праязыками, которые сами являются результатом той же процедуры, проведенной над реконструкциями же: над праприбалтийско-финским, прасаамским, прамордовским, прамарийским, прапермским, праугорским и над прасеверносамодийским, праселькупским, прасаяносамодийским» [В. А. Дыбо 2004: 138]. Эта картина, с одной стороны, идеализирована (на практике компаративисты не дожидались и даже не испытывали нужды — по крайней мере поначалу — в реконструкции прамордовского или праселькупского, чтобы приступить к реконструкции вышестоящих праязыков), с другой — в качестве идеальной неполна; при классификации финно-угорских языков обычно упоминаются и промежуточные таксоны: финно-пермские языки рядоположены угорским, а обско-угорские — венгерскому (см., например, соответствующие статьи в ЛЭСе или генеалогические деревья этой семьи в «Основах финно-угорского языкознания» [1974: 38—39]).
Все упомянутые в предыдущем абзаце праязыки — это научные конструкты, праязыки1. Им должны соответствовать постепенно все далее расходящиеся между собой цепочки непрерывных языковых традиций, представленные на синхронных срезах реальными праязыками2, и ведущие от общеуральского2 к, скажем, общехантыйскому2 и общеэнецкому2, — языкам реально незасвидетельствованным, однако породившим, в частности, современные хантыйские и энецкие диалекты. Существенно отметить, что скудость информации практически никогда не позволяет выяснить в деталях, чтó и как происходило с единой языковой традицией в ходе ее продвижения к более позднему таксономическому этапу, когда мы констатируем наличие двух (или нескольких) заведомо разошедшихся традиций.
Ранняя компаративистика исходила из того, что эволюция от праязыка2 любой исторической глубины к современным языкам — процесс сугубо дивергентный. «Потом выяснилось, что такой путь сравнительно редок. Обычно диалекты, разграничиваясь в один период, снова сближаются впоследствии» [Шайкевич 1995: 206]. Древовидная модель эволюции языков представляет нам ее как дискретный процесс от одного узла к другому: отделившись от родственного, некий идиом выглядит как монолитный вплоть до дивергенции в следующем узле. Но говорить о подлинном единстве языковой традиции можно лишь в применении к моменту, который соотносится с самым началом ветви, исходящей из узла дивергенции. До следующего узла, когда языковой традиции предстоит «бесповоротно» разделиться на две или несколько самостоятельных, проходят многие сотни лет эволюции, в ходе которой языковая традиция уже не монолитна, а ее близкородственные варианты находятся в достаточно сложном дивергентно-конвергентном взаимодействии. Такое развитие представляется естественным не только для диалектов одного языка, но и для диалектов недавно разошедшихся языков. Диалект одного языка, оказавшийся волею судеб в сфере влияния другого (но близкородственного) языка, в ходе эволюционного процесса может постепенно стать диалектом этого последнего. Так, сотню лет назад восточнославянские говоры всей Витебской и запада Смоленской губернии обоснованно считались белорусскими, но те из них, что оказались на территории РСФСР, столь же обоснованно признаются сейчас (велико)русскими, точно так же нидерландские говоры района Эммерих—Везель—Гельдерн, окончательно оказавшегося с 1815 г. в составе Пруссии, постепенно перешли на положение немецких говоров, при том, что в течение всего XIX в. литературный нидерландский кое-где продолжал использоваться как язык школы и церкви [Plank 1988].
Если мы будем принимать во внимание лишь языковые ситуации, разделенные большими промежутками времени, мы, вроде бы, вправе сказать, что некоторая популяция сменила один родной язык на другой: жители Велижского уезда, став подданными Екатерины II, говорили по-белорусски, а их отдаленные потомки, родившиеся при Б. Н. Ельцине, говорят по-русски, аналогичные перемены произошли и с языком крестьян из-под Гельдерна от времен Фридриха Вильгельма III до Г. Коля. Но при более дробной временнóй шкале совершенно очевидна непрерывность языковой эволюции: не носители меняют язык, а сам язык меняется, причем во многих случаях столь медленно, что изменения носителями не осознаются.
Сходные процессы заведомо могли иметь место и в прошлом, в связи с чем факт существования некоторых праязыков2 оказывается под сомнением. Вернемся к уральскому примеру. Вряд ли можно усмотреть основания для постулирования существования единого, диалектно нерасчлененного обскоугорского праязыка2 после миграции языковых предков современных венгров на запад. Реальность же обскоугорского единства связана с продолжением постоянных контактов территориально смежных этнических групп, говоривших на близкородственных идиомах; благодаря контактам, здесь удерживались определенные ретенции и распространялись специфические инновации, которые и составляют суть «обскоугорских» характеристик современных языков. Не меньшие сомнения возникают и в существовании финно-угорского праязыка2 как единого идиома: еще в общеуральский период праязык2 представлял собой диалектный континуум, причем «его „досамодийские“ и „доугорские“ диалекты обладали рядом общих черт, которые отличали их от „допермских“ и особенно от „дофинно-волжских“ диалектов» [Хелимский 1991:87; подробнее см. Хелимский 1982].
Такое положение кажется вполне естественным, когда языковая эволюция происходит на едином пространстве, пусть и обширном, но, так сказать, «континуальном», не имеющем серьезных внутренних границ. Но конвергентные процессы, не позволяющие расклассифицировать родственные языки строго древовидным образом, характерны и для «дискретно» распространенных языков, например, для островной Океании (см. раздел 1 ниже).
Подобные факты, конечно, не новость для компаративистики; вот какое теоретическое осмысление получают они у одного из ведущих современных компаративистов. При исследовании близкородственных идиомов, реконструированные исторические взаимоотношения которых суммарно отражены на некоем генеалогическом древе, могут выявиться «следы архаического явления», в результате тщательного исследования его распределения по рассматриваемым идиомам производится их классификационная перегруппировка, и «мы получаем другое, причем, очевидно, более старое дерево с другими узлами» [А. В. Дыбо 2004: 152]. В этом контексте под старым деревом следует понимать такое, где исконные дивергентные процессы не затемнены последующими конвергенциями; именно оно должно отвечать идеалу компаративистской теории. А под новым, вероятно, следует понимать такое дерево, при постороении которого взаимовлияние начавших расходиться идиомов остается неизученным, не может быть учтено, а потому нередко проявляется на дендрограмме против воли того, кто ее строит. Компаративистика всегда начинает с построения «новых» деревьев. Позднее в отдельных (редких) случаях удается вскрыть детали исторических взаимоотношений между предками современных идиомов. Казалось бы, можно приступить к построению «старого» дерева, но эта задача в полном объеме оказывается неосуществимой.
Идея о разделении славянских языков на три группы в массовом сознании приобрела характер общего места. Однако специалисты с недавних пор считают положение более сложным: «родословное древо по отношению к славянским, как и применительно ко многим другим языкам, является удобным схематическим упрощением, но оно в очень малой степени отражает реальные исторические процессы развития диалектов» [Иванов 19901:96]. Как альтернативу «новому» дереву с тремя подгруппами славянских языков Вяч. Вс. Иванов приводит «схему связей между диалектами праславянской языковой области», которая «тоже является условной, но для определенного периода (ок. сер. 1-го тыс. и несколько ранее) она могла отвечать определенной исторической реальности» [Там же]. Взаимоотношение семи узлов этой схемы с реально существующими через полторы тысячи лет их потомками таково, что попытка построения «старого» генеалогического дерева, отражающего «следы архаических явлений», обречена на неудачу. Остановлюсь лишь на одном пункте. Как было убедительно показано, севернокривичский диалект тысячу лет назад ни фонетически, ни морфологически не обладал особой близостью к другим диалектам восточнославянской территории, а «неосуществление второй палатализации отличает древний севернокривичский диалект не только от восточнославянских, но и от всех прочих славянских вообще» [Зализняк 1995:37]. Этот диалект не вымер, его традицию продолжают современные говоры значительной части Псковской и Новгородской областей, постепенно конвергировавшие с другими восточнославянскими говорами и в ходе формирования русского языка ставшие его частью. Появление севернокривичского узла на «старом» славянском дереве исторически оправдано, однако трудно надеяться, что все псковичи легко поверят в генеалогию, согласно которой их язык от языка тверитян и смолян отстоит столь же далеко (если не далее), как от языка жителей Праги и Сараева.
Сходной оказывается ситуация с любой разветвленной группировкой языков, если удается провести ее детальный диахронический анализ. Вот еще один пример. По отражению различных черт арийского консонантизма древние иранские диалекты, представлявшие собой языковой континуум, (и продолжающие их современные языки) образуют два типа группировок: по одному признаку «вычленяется центральный ареал и несколько маргинальных», по другому — «западная и восточная группы диалектов». При этом «лексический уровень показывает иное членение континуума» [Эдельман 2003: 181, 182].
Когда-то в начале 1970‑х А. Б. Долгопольский на одной университетской лекции так образно охарактеризовал невозможность построения дивергентного дерева для разветвленной группы языков, современное состояние которых отражает многочисленные следы их взаимовлияний: «у всех языков имеются генеалогические деревья, а у тюркских — генеалогический пень». Перефразируя, можно сказать: попытка преобразования «нового» генеалогического дерева в «старое» без обращения к конвергенции приводит к созданию генеалогического пня. По этой причине компаративисты избегают строить «старые» деревья, даже понимая условность многих узлов «новых»: «промежуточные праязыки являются некоторой схематизацией, полезной при формулировке выявленных генеалогической классификацией языков соотношений, но не обязательно отвечающей некоторой исторической реальности» [Иванов 19901:96]. Последнее утверждение нуждается в уточнении: за такого рода «искусственными» праязыками1 не стоят реальные праязыки2, но историческая реальность не ограничивается фактически функционировавшими в прошлом языковыми системами; взаимодействие синхронно существовавших языков, приводившее к разного рода конвергентным явлениям, не менее реально. Именно подобными процессами и обусловлена специфика реконструируемых праязыков1. Впрочем, такую «контактную реальность» понимать надо достаточно абстрактно: при реконструкции языковой эволюции нечасто удается разнести разновременные явления, поэтому на классификациях современных языков, особенно исторически недокументированных, отражается их некая суммарная панхронная контактная история, и именно ее выражением являются классификационные таксоны типа обскоугорские языки или восточнославянские языки. Сопоставим две приведенные выше цитаты из Вяч. Вс. Иванова: с одной стороны, «родословное древо ‹…› в очень малой степени отражает реальные исторические процессы», а с другой, оно полезно «при формулировке выявленных генеалогической классификацией языков соотношений». Второе справедливо именно потому, что классификационная дендрограмма очень хорошо суммарно отражает всякого рода реальные исторические процессы.
Правда, классификационная дендрограмма — это «новое» дерево, заметно отличное от идеального с точки зрения компаративистики «старого» родословного древа. Это разные объекты, причем первый для компаративистики — продукт побочный. В. А. Виноградов, проводя аналогию между эволюционными таксономиями в биологии и лингвистике, указывает, что «понятия „генетический“ и „генеалогический“, часто употребляемые в лингвистике как синонимы, в биологии различаются: первый предполагает изучение структуры организма в терминах генов (минимальных единиц функции), второй — изучение собственно филогенетической истории вида. По-видимому, разграничение этих понятий было бы полезно и в лингвистике, где генетический анализ означал бы тот аспект сравнительно-исторического изучения языков, который связан с установлением регулярных соответствий, а генеалогия — общую историю языков» [Виноградов 1982: 260]. В этих терминах родословное (оно же «старое») древо — продукт генетического анализа, а генеалогическая классификация — отражение «общей истории языков».

Часть 1. Конвергенция близкородственных языковых традиций: примеры из Океании
1.0. Вводные замечания
Генеалогическое древо австронезийских языков удобно строить в соответствии с основным направлением экспансии этих языков; по островной Юго-Восточной Азии, затем в Океании продвижение языков этой семьи шло на юг, затем на юго-восток и восток. Таким образом само дерево оказывается «правоветвящимся», при этом и состав, и внутренняя структура правых (восточных) ветвей всегда более определенны (см. схему 1.1.). 
Более детально классификация языков и история заселения Океании описана в приложении 1; подчеркну лишь, что статус поставленного в кавычки восточноокеанийского узла не вполне ясен. 
Проблемам каждого из трех подчеркнутых узлов классификационного дерева ниже посвящены самостоятельные разделы этой части. Все относящиеся к ним языки размещены в так называемой Дальней Океании — районах к югу и востоку от Соломоновых островов. Специфика этого региона заключается в том, что человек здесь появился совсем недавно, несколькими веками позже правления Хаммурапи в Вавилонии, к концу Микенского периода древнегреческой истории. При этом первопоселенцы говорили на взаимопонятных языках, к которым восходит все современное языковое многообразие этого региона. Тем не менее построить аккуратное эволюционное дерево языков не удается, поскольку начавшие расходиться, но еще не утратившие взаимопонятность идиомы вступали в многообразные мелкие «языковые союзы», в пределах которых распространялись инновации.
Авторы последних работ по классификации океанийских языков часто вообще отказываются от модели генеалогического древа, противопоставляя два типа языковых групп: в одних объединяющие эти языки инновации восходят к общему для членов группы праязыковому состоянию (innovation-defined subgroup), в других инновации распространились через границы уже дивергировавших языков (innovation-linked subgroup). Подробнее об этом сказано в Приложении 2.

Схема 1.1.
  австронезийские языки
  ┌───────────┴──────────┐ 
языки Тайваня    малайско-полинезийские
  │  ┌────────────────┴──────┐ 
  ?  ?             центрально-восточные 
  │  │            малайско-полинезийские
  │  │   ┌───────────────┴─────────┐ 
  ?  ?   ?       восточные малайско-полинезийские
  │  │   │  ┌──────────┴───┐ 
  │  │   │ЮХ-ЗНГ     океанийские
  │  │   │   ┌──────────┴───────┐ 
  │  │   │   ?     «восточноокеанийские»
  │  │   │   │  ┌─────────┴─────┐ 
  │  │   │   │  ?   центральнотихоокеанские
  │  │   │   │  │        ┌──────┴──────┐ 
  │  │   │   │  │  фиджи и ротума   полинезийские
  │  │   │   │  │           ┌──────────┴─────┐ 
  │  │   │   │  │    тонганские  ядернополинезийские
  │  │   │   │  │                      │ 
  │  │   │   │  │      ┌───────────────┴────┐ 
  │  │   │   │  │ самоанско-   восточнополинезийские
  │  │   │   │  │ внешние      ┌──────┴────────┐ 
  ?  ?   ?   ?  ?              │               │  
  (общепризнанные   центральнополинезийские    │  
   классификации          ┌────┴─────┐         │   
    отсутствуют)    таитянские маркизские   рапануи
Примечание: ЮХ-ЗНГ — языки Южной Хальмахеры — западной Новой Гвинеи.
Такое положение имеет достаточно важные последствия. Широко принятый для лингвистических датировок лексикостатистический инструментарий работает, как известно, в рамках строго дивергентной модели языковой эволюции. До середины 1970‑х гг. глоттохронологические оценки были чрезвычайно популярны среди океанистов, которые хорошо осознавали пределы их применимости. Дж. Грейс писал: «Глоттохронология как средство датировки может принести наибольшую пользу там, где классификация проведена другими методами, где имеется достаточно представительный корпус языков для каждой группы, чтобы исключить ошибки, связанные с разницей в скорости утраты исконной лексики и где основой для применения этого метода служат тщательно проведенные дескриптивные и сравнительно-исторические исследования» [Grace 1964:365]. В отсутствие таких работ глоттохронологические оценки Грейс считал очень приблизительными; сам он датировал распад правосточноокеанийского серединой III тыс. до н. э., а распад працентральнотихоокеанского — второй половиной II тыс. до н. э. Более поздние оценки Э. Поли [Pawley 1972] принципиально не отличались, например, распад працентральнотихоокеанского датировался 1600—800 гг. до н. э. Причиной широкого диапазона оценок была плохая изученность языковой истории. Позднейший прогресс в археологии привел к отказу от глоттохронологических датировок в пользу радиоуглеродных: незаселенность Дальней Океании до того, как там появились австронезийцы, позволяла достаточно точно датировать важнейшие этапы языковой истории. 
Как известно, современная глоттохронология, усовершенствованная в работах С. А. Старостина, требует тщательного отделения исконной лексики от заимствований, в том числе и из родственных языков, однако она не учитывает намеренного социального воздействия на словарный состав. Недоучет заимствований из родственных языков и социально обусловленных лексических замен работают в противоположных направлениях: оставшиеся незамеченными заимствования «омолаживают» общий праязык, быстрая замена лексики удревняет дату расхождения языков. 
В Полинезии изменения в словарном составе часто были связаны с системой табу. На Таити, откуда происходит сам термин, наиболее строгие вербальные табу накладывались на использование лексики, созвучной имени правящего вождя. Так, после объединения острова под властью Помаре I в 1780-х гг. и формально до крещения Помаре II (1819) морфемы, входящие в состав династического имени, были заменены: pō ‘ночь’ — на ru‘i (первоначально ‘темный; слепой’), mare ‘кашлять’ — на hota (вероятно, искусственно образованное); позднее для обозначения ночи старая единица вернулась в язык и используется наряду с ru‘i. На что именно должна быть заменена выводящаяся из обихода единица в этом и других случаях, было субъективным решением жречества. Поскольку night является элементом стословного списка, формально говоря, в конце XVIII в. «глоттохронологический возраст» таитянского языка увеличился, а в начале XIX в., напротив, сократился. 
Воздействие системы табу на базовую лексику может быть очень существенным. Табл. 1.1. иллюстрирует лексические замены, обусловленные системой табу, в двух территориально близких полинезийских языках [White 1968: 63], правосточнополинезийский столбец добавлен мною. 
	Таблица 1.1.
единица списка	правосточно-полинезийский	таитянский	туамоту	
5. big	nui	rahi	tōreu	
17. die	mate	pohe	hiŋa	
18. dog	kūrī	‘ūrī	ŋaeke	
19. drink	inu	inu	komo	
60. night	pō	ru‘i, pō*	ruki	
63. one	tahi	hō‘e	rari	
76. sleep	moe	ta‘oto	piko	
79. stand	tū	ti‘a	tika	
80. star	fetū	feti‘a	fetika	
91. two	rua	piti	ite, kite	
94. water	wai	pape	komo	
Вполне очевидна связь единиц 60, 79 и 80 в таитянском и туамоту, причем наблюдается закономерное соответствие таитянского гортанного смычного туамотуанскому k (то же верно и для ряда слов за пределами стословного списка, ср. ПВП marama ‘месяц’, ТАИ ‘āva‘e, ТУА kāvake); «простое» компаративистское объяснение предполагало бы в этих случаях инновацию в «пра-таити-туамоту»; между тем, известно, что проиллюстрированные эвфемистические замены произошли относительно недавно; для туамоту важным свидетельством позднего характера этих замен является наличие фангу, особого стиля языка, используемого в некоторых типах архаичных ритуальных текстов, где всем проиллюстрированным словам из таблицы соответствуют закономерные рефлексы правосточнополинезийского (pō, tū, fetū и т. п.). Появление новых номинаций в двух языках безусловно связано. Время замены pō → ru‘i в таитянском известно, в туамоту — нет, поэтому направление заимствования установить невозможно, мало того, нельзя установить, имеем ли мы здесь дело с заимствованием с одновременным фонетическим пересчетом или же с семантической калькой, когда было принято решение изменить семантику своего слова по модели, принятой у соседей. 
Некоторые замены выглядят как «всего лишь» фонетически нестандартное наследование исконной единицы: в числительном ‘один’ в туамоту гласные сохранились, то же верно и для ряда других числительных туамоту: miha ← rima ‘пять, nipa ← iwa ‘девять’, числительное ‘десять’, напротив, сохранило консонантизм: *ŋahuru → horihori.
По-видимому, именно недоучет межъязыковых взаимодействий и процессов табуизации и послужил основной причиной парадоксальности последних глоттохронологических подсчетов для языков Океании: распад працентральнотихоокеанского датируется 22—23 в. до н. э. [Старостин, Пейрос 2004], что на тысячу лет превышает время появления человека в Центральной Пацифике. 

1.1. Центральнотихоокеанские языки
На приведенной выше классификационной схеме океанийских языков центральнотихоокеанский узел выглядит вполне простым и, по-видимому, здравый смысл, который должен проглядывать за генеалогическим деревом, требует именно такой графической иллюстрации соотношения полинезийских, фиджийского и ротума. 
Первые европейцы, поселившиеся на Фиджи, обычно владели языками Западной Полинезии и отмечали явное сходство с ними фиджийских диалектов. Позднее, правда, оказалось, что многие местные «диалекты» далеко отстоят от общефиджийского койнэ, сложившегося на базе диалекта мбау и послужившего основой литературного фиджи. В частности, идиомы западной половины о. Вити-Леву и островов Ясава далее к западу более заслуживали статуса отдельного языка или даже нескольких близкородственных языков. Взаимопонятность между ними и идиомами остальной части архипелага, также существенно различавшимися между собой, фактически отсутствовала. 
Что касается ротума, достаточно типичный для XIX — первой половины XX века отзыв о нем оставил Дж. Гардинер: «Ротума — не изолированный язык, а член широко распространенной семьи языков, простирающейся по всей Полинезии. На слух он выглядит существенно отличным благодаря тому факту, что ротуманцы имеют сильную тенденцию переносить последнюю букву, которой должны кончаться все их слова, в середину слова ‹…› Так, в обычном разговоре имя Rotuma часто превращается в Rotuam ‹…› я слышал, как слово oipeluga ‘дубинка’ произносят oipeluag и oiapelug» [Gardiner 1898:500]. То есть внимательному и опытному наблюдателю было ясно, как должны выглядеть ротуманские слова, но выглядели они почему-то иначе. 
Структурные особенности и систематическое положение ротума долго оставались загадками. «Этот язык побуждал океанистов делать их лучшие работы, его удивительно замысловатая морфонология поддразнивала фонологов-теоретиков», — такую оценку дал ему Э. Поли [Pawley 1996:86]. Тщательное исследование истории этого языка позволило «развязать» центральнотихокеанский узел генеалогического древа и довольно детально разобраться в ранней истории вовлеченных в него идиомов. 
Хотя генетическая близость ротума к фиджи и полинезийским была отмечена еще в пионерской работе Дж. Грейса [1955], Э. Поли при первоначальном обосновании восточноокеанийской ветви [1972] оставил этот язык в статусе всего лишь возможного члена этой группировки. 
К. М. Черчворд, первым предпринявший попытку реконструировать историю ротумы, дал ему характеристику, которую не просто перевести на язык компаративистики: «Современный язык ротума представляет собой результат слияния нескольких предшествовавших языков. По мнению автора, в нем выявляются два полинезийских слоя, меланезийский субстрат, предшествующий им обоим, небольшая примесь микронезийского и важные специфически ротуманские элементы, которые разумно приписать еще более раннему языку, который мы будем далее называть аборигенным субстратом» [Churchward 1938: 80]. 
Со становлением научной океанистики и общая концепция, и многие частные решения Черчворда, касавшиеся атрибуции конкретных языковых единиц тому или иному слою, были пересмотрены. Б. Биггз [1965] наряду с исконной лексикой выделил два полинезийских слоя; несколько огрубляя, один из них связывался с языком самоа, другой — с тонга. Показательно, что полинезийские пласты Б. Биггз намеренно не стал называть заимствованиями: «Я предлагаю говорить о прямом и непрямом наследовании слов, нежели об унаследованных и заимствованных, чтобы подчеркнуть, что все слова, имеющие этимологию, некогда присутствовали в языке-предке ротуманского; часть из них в языке, родственном по боковой линии, претерпела изменения, отличные от тех, что происходили с формами, постоянно присутствовавшими в ротума» [Biggs 1965:390]. По подсчетам Х. Шмидта, из 3100 ротуманских слов 26% оказались неэтимологизируемы, 34% имеют полинезийский источник (из них 10% заведомо тонганские, 5% заведомо нетонганские), 25% унаследованы непосредственно из праязыка, для 15% характер наследования (прямое—непрямое) неустановим [Schmidt 2000: 173].
Прогресс в области изучения фиджийских диалектов и археологии позволил достаточно детально выявить картину ранней истории центральнотихоокеанских языков. Первые насельники Дальней Океании, носители культуры лапита, практически одновременно (ок. 1000 г. до н. э.) появляются на островах Фиджи и западнополинезийских архипелагах (см., например, [Green 1981:148]). Непосредственный источник миграции установить затруднительно, в частности, потому, что датировки появления лапитцев в более западных районах Дальней Океании очень близки и часто не выходят за пределы отклонений, допускаемых точностью радиоуглеродного метода; впрочем, наиболее ранняя дата (1200 г. до н. э.) установлена для островов Санта-Крус. 
Относительно того, насколько единым был идиом первых насельников центральнотихоокеанского региона, мнения лингвистов не вполне совпадают. Х. Шмидт считает, что «первые колонисты говорили не на едином языке, каким был, скажем, праполинезийский; ПЦТ [працентральнотихоокеанский, — В. Б.] был цепью диалектов, которая протянулась от Фиджи как минимум на два других архипелага» [Schmidt 2000:204; полужирное выделение принадлежит Х. Шмидту]. Согласно Р. Грину, «в течении значительного времени после того, как большая часть Западной Полинезии была заселена, по всей территории Фиджи и Западной Полинезии была распространена цепь достаточно единообразных диалектов» [reasonably well unified chain of dialects]» [Green 1981:147]. «Исходная [ancestral] центральнотихоокеанская диалектная сеть ‹…› могла быть результатом диверсификация единого праязыка («працентральнотихоокеанского»), ‹…› или же могла возникнуть при реинтеграции близкородственных диалектов, носители которых переселились независимо, вероятно, с севера Новых Гебрид» [Lynch et al. 2002: 114]. 
Вообще говоря, для начальной стадии развития працентральнотихоокеанского языка потребность в реинтеграции вряд ли существовала, поскольку выход человека за пределы Ближней Океании отделен от момента заселения Фиджи, Тонга и Самоа промежутком максимум в 300 лет. Совершенно ясно, что численность носителей культуры лапита, появившихся в Дальней Океании за этот период, не превышала нескольких тысяч, а возможно, и сотен человек; мореходная специфика этой культуры предполагала постоянные взаимные контакты, так что говорили они на чрезвычайно близких, если не идентичных идиомах. 
С заселением этого региона был положен естественный предел экспансии лапитцев: ранее расстояния от одного «привлекательного» архипелага до другого исчислялись сотнями километров, а далее на восток (к островам Общества и Маркизам), север (к вулканическим островам Микронезии или Гавайям) и юг (к Новой Зеландии) они составляли уже тысячи километров.
Началось интенсивное освоение центральнотихоокеанского региона. Хотя взаимные контакты не прекращались, данные археологии свидетельствуют о достаточно быстром возникновении своей культурной специфики на западе региона (крупные острова Вити-Леву и Вануа-Леву) и на более мелких восточных островах. Остров Ротума находился на периферии внутрирегиональных маршрутов, и непрерывная культурная традиция прослеживается здесь лишь с III века н. э. 
Благодаря прогрессу в описании фиджийских диалектов, усилиями в первую очередь Э. Поли и П. Герети уже в начале 1980‑х гг. удалось достаточно детально реконструировать и языковую историю региона [Pawley, Sayaba 1971; Pawley 1979; Geraghty 1983]. За последующие 20 лет многие детали уточнились; известным итогом стала диссертация Х. Шмидта [2000]. 
Эволюцию идиомов Центральной Пацифики можно резюмировать следующим образом. 
На первом этапе (первая половина I тыс. дон. э.) первопоселенцы-лапитцы говорили на достаточно единообразном диалекте, который довольно быстро начал эволюционировать в сторону двух тесно связанных, но различных диалектных групп. При этом граница между западной и восточной группами проходила по внутрифиджийскому морю Коро, так что исходные диалекты островов Лау пережили общий этап истории с ранними протополинезийскими диалектами. 
Положение начинает меняться к середине I тыс. дон. э. (второй этап): в это время в культуре о. Лакемба в центральной части островов Лау «фиджийские» черты начинают преобладать над «полинезийскими» [Schmidt 2000: 205, со ссылкой на неопубликованные материалы новозеландского археолога С. Беста]. Восточная часть центральной Пацифики (Тонга и Самоа) продолжает оставаться по существу единой в культурном и (судя по количеству общеполинезийских инноваций) языковом отношении. 
Уровень взаимопонимания между диалектами западной группы и территориально смежными с ними восточными диалектами оказывается достаточным для установления по всему архипелагу Фиджи нового диалектного континуума; контакты между Фиджи и Полинезией ослабевают. На востоке региона (острова Тонга — на юге, Самоа — на севере) контакты остаются достаточно интенсивными, хотя противопоставление юг—север в культурном и языковом отношении постепенно возрастает (третий этап, конец I тыс. дон. э.). 
На рубеже нашей эры (четвертый этап) на крайнем западе начинается новая языковая дивергенция, связанная с освоением богатого ресурсами о. Вити-Леву. «Образовалась четкая языковая граница между ярко выраженной [новой, — В. Б] западнофиджийской группой и цепью диалектов, распространенных на остальной территории Фиджи, образующих слабо связанную восточнофиджийскую группу ‹…› Данные археологии свидетельствуют о значительной населенности внутренних районов Вити-Леву 2000 лет назад ‹…› Когда люди оставили прибрежные районы и в значительном числе заселили речные долины Вити-Леву, центральные водораздельные хребты Вити-Леву стали основным препятствием на пути коммуникации, изолировав жителей западного Вити-Леву от остального Фиджи, исключая прибрежные контакты» [Pawley 1996:111]. На остальной территории архипелага Фиджи начинается экспансия восточных языковых черт. На востоке Центральной Пацифики (в районе распространения праполинезийских диалектов), напротив, несмотря на продолжающиеся взаимные контакты, языковые различия между севером и югом становятся все более выраженными. 
В Полинезии изобретается новый тип транспортного средства — двухкорпусный катамаран с мало ограниченными ресурсами (при умеренно благоприятной погоде скорость передвижения — до 100 миль в сутки, вместимость 100 и более человек); начинается полинезийская экспансия на восток (пятый этап, первые века нашей эры). Языковые отличия между севером и югом Западной Полинезии оказываются к этому времени достаточно выраженными, чтобы с полной определенностью утверждать, что экспансия на восток шла с севера, из района островов Самоа. В то же время на западе заселяется о. Ротума. «Первые поселенцы на Ротуме происходили из западной половины центральнотихоокеанской диалектной цепи [Dialektkette] и заселили Ротуму до того, как на северо-западе Вануа-Леву стал доминировать восточнофиджийский» [Schmidt 2000: 206]. Основанием для этого вывода послужил целый ряд фонетических и лексических изоглосс [Schmidt 2000: 145—146, 159—160].
В течение I тыс. н. э. и позднее (шестой этап) на фиджи постепенно устанавливается достаточно четкая граница между (новыми) восточными и западными идиомами; последние распространены лишь на западной половине Вити-Леву и прибрежных островах далее к западу. В ходе самостоятельного развития языка ротума в нем грамматикализуется метатеза, в результате исходная пятифонемная треугольная система гласных преобразуется в десятифонемную. Развитие западнополинезийских языков идет в постоянном тесном взаимодействии; их контакты с восточнополинезийскими языками отличаются слабой интенсивностью. 

1.2. Западная Полинезия 

Общая картина членения полинезийских языков в том виде, как она представлена в нижней части схемы 1.1., считается «стандартной и общепринятой» [Lynch et al. 2002: 114]. (О некоторых новациях в этой области, в том числе касающихся и Западной Полинезии, речь будет ниже.)
Разделение полинезийских на тонганские и ядернополинезийские подтверждается инновативными изоглоссами в обеих группах, наличие же самоанско-внешних языков как особой генетической подгруппы, противопоставленной восточнополинезийской, подвергалось сомнению еще в первых публикациях Э. Поли, предложившего это разделение [1966, 1967]. Дело в том, что все общие черты этих языков могут быть объяснены как вторично распространившиеся в рамках западнополинезийского языкового союза. При этом направление распространения тех или иных особенностей плохо поддается установлению. 
Лексикон большинства, если не всех полинезийских языков сложился в ситуации многочисленных разнонаправленных контактов. Хорошей иллюстрацией служит соотношение рефлексов ППН *s и *h, отражающих, соответственно правстронезийские *s и *h. В большинстве случаев дочерние языки имеют стандартные рефлексы: в пратонганском обе фонемы совпали в *h, а в ядернополинезийских *s сохранилось неизменным, а *h выпало. Так, например, дело обстоит в следующих четырех словах, праполинезийская реконструкция которых совпадает с праавстронезийской, а значение в дочерних языках сохраняется с праавстронезийской эпохи: 

ППН (=ПАН)	ТОН	САМ	РАР	РПН	значение 
*mohe	mohe	moe 	moe 	moe 	‘спать’
*suli	huli	suli	‘uri	huri	‘побег (обычно банана или таро)’
*hala 	hala	ala	ara	ara	‘тропа, дорога’
*sala	hala	sala	‘ara	hara	‘ошибка’

Однако за пределами правстронезийского или праокеанийского наследия контакты во многих случаях сильно затемнили ситуацию. Там, где возможны внешние сопоставления, они не всегда надежны, поскольку диалекты современного фиджийского, ближайшего родственника полинезийских языков, тоже активно взаимодействовали между собой, а некоторые — и с полинезийскими языками. В результате в литературном фиджи первая пара приведенных выше слов получила закономерное развитие (moce ‘спать’ и suli ‘побег’), а во второй рефлексы фрикативных в точности противоположны (sala ‘дорога’ вм. ожидаемого cala и cala ‘ошибка’ вм. ожидаемого sala). 
«Неправильное» наследование *h/s в полинезийских языках встречается очень часто, при этом весьма прихотливо распределяется по языкам. Это явление более характерно для Западной Полинезии. В таблице 1.2. представлены рефлексы шести такого рода единиц (неясная фрикативная обозначена через *H): *koHo ‘заостренная палка как инструмент (для вскапывания, удаления шелухи с кокоса и т. п.)’, *keHe ‘другой’, *piHi ‘бить струей, забрызгивать’, *HuHu ‘грудь, сосок’, *loHoloHo ‘спадикс (соцветие кокосовой пальмы)’, *maŋeHo ‘зудеть, испытывать зуд’. В качестве справки для иллюстрируемых языков слева и справа от таблицы приведены две классификационные дендрограммы: левая является версией этнолога, представляющей собой частный вариант «традиционной» классификации, опирающейся на приведенную выше схему 1.1., справа — фрагмент классификации Дж. Марка, о которой речь пойдет ниже.
Таити в предпоследней строке иллюстрирует здесь положение в восточнополинезийских языках, где в этих словах следов праполинезийской фрикативной практически не бывает. В слове roeroe в таити неожиданный вокализм, но другие языки имеют здесь «правильные» рефлексы (ср.: РАР rōrō, МКЗ ‘ō‘ō). В последней строке собраны все восточнополинезийские «исключения»: из шести рассмотренных слов лишь три имеют «неожиданные» рефлексы фрикативных, каждый раз лишь в одном языке: pisi в тонгарева, u‘u в рапануи (переход h в смычку идиосинкретичен), roherohe в туамоту (нестандартный вокализмом — как в таити). Есть немало и «обратных» примеров, где ППН *H оставляет следы лишь в тонганских и восточнополинезийских языках. ППН *liHa ‘гнида’ в тонганских языках отражается как liha, в самоанско-внешних — как lia. Восточнополинезийские ведут себя по-разному: в рапануи, таити, маори, раротонга, мангарева имеются «правильные» рефлексы интервокального согласного (h или ?), в гавайском, маркизском, мангаиа ему соответствует ноль звука, а в туамоту по диалектам встречается riha и riaria. ППН *kauHanga ‘пах’ имеет интервокальный h в тонганских и нуль звука в самоанско-внешних. В тех восточнополинезийских, где слово сохранилось, рефлекс *H имеется, но в остальном регулярным оказывается только ТАИ ‘auha‘a; в гавайском утратился начальный элемент (hana), в двух других произошла уникальная вокалическая замена au>oi: МАО koihanga, МКЗ koihaka/koihana. 

	Таблица 1.2.

┌─
┌┼─
┌─┤└─
│ ├──
│ │  
┤ ├──
│ │┌─
│ └┤ 
│  └─
└────
	МГГ	koso	kesekese	pī	ū	gosogoso	mageo	────┐
────┤
────┤
─┐  ├
 ├─┐│
─┘ ││
─┐ ├┘
 ├─┤
─┘ │
───┘
	
	ВФУ	koso	kesekese	pipī	ū	lōlō	mageo		
	ТИК	koso	kē	pisi	ū	roro	mageo		
	САМ	‘oso	—	pipisi	susu	losoloso	mageso		
	ТОК	koho	kehe	pihi	huhu	lōlō	 — 		
	ТУВ	koho	—	pī	ū	lōlō	māgeo		
	СИК	koo	kē	—	ū	—	maneo		
	ТАИ	‘o	‘ē	pī	ū	roeroe	ma‘eo‘eo		
	+ВПН			pisi	u‘u	roherohe			

У ППН *Hagafulu ‘десять’ и *Holo ‘размалывать, растирать’ вне тонганской группы начальная согласная пропадает, однако есть географически неожиданным образом разбросанные исключения: МАО hangahuru, ЛУА saŋahulu, ВУВ hogofulu, а также МКЗ ho‘o и ВУВ holo. Для восточного увеа объяснения искать не нужно, поскольку тонганских заимствований в нем очень много, но в остальных языках тонганское влияние, вообще говоря, не прослеживается. 
Итак, противопоставление праавстронезийских согласных, реконструируемых как *h и *s, надежно сохраняется вплоть до праполинезийского уровня, но во всех дочерних языках оно утрачено, при этом в ядернополинезийских «как правило» произошел переход *h в ноль звука. В восточнополинезийских языках исключения (там, где они есть) носят единичный характер, поэтому явно объясняются заимствованиями с запада. Ни в одном из ядернополинезийских языков Западной Полинезии «исключения» количественно не приближаются к числу случаев «закономерного» наследования, но характер их распределения по языкам таков, что счесть все их тонганскими заимствованиями довольно трудно. Возможны еще два объяснения. Можно постулировать свободное варьирование *h~Ø, сохранявшееся в дочерних языках на протяжении столетий, с независимо происходившими затем в дочерних языках переходами *h > s во всех случаях, где *h «недоутратилось»; такой вариант отдает мистикой. Гораздо естественнее считать, что противопоставление *h и *s сохранялось в части остававшихся в контакте языков и, с одной стороны, *h передавалось от них соседям как *s, с другой стороны, в самих этих языках рефлекс *h пропадал под влиянием соседей. Этот сценарий имеет лишь тот недостаток, что «соседей» разделяли сотни километров водного пространства. Однако регулярность взаимных контактов в Западной Полинезии имеет многочисленные независимые подтверждения. 

1.3. Восточная Полинезия 
Субклассификация восточнополинезийских языков впервые была предложена С. Х. Элбертом [1953], опиравшимся на фонетику и лексикостатистику (Схема 1.2.). 

	Схема 1.2.
         правосточнополинезийский           
        ┌────────┴──────┐                
        │       працентральнополинезийский
        │       ┌───────┴──────┐ 
        │ прамаркизский    пратаитянский   
        │     ┌─┴─┐   ┌───┬───┬┴──┬───┐   
        │     │   │   │   │   │   │   │  
       РПН   МВА МКЗ ГАВ РАР ТУА МАО ТАИ 

Сходного членения имплицитно придерживался и К. Эмори, основывавшийся на сходстве лексики и имевшихся в его распоряжении данных археологии. По вопросу, вызвавшему позже разногласия, он высказался так: «Гавайские острова были заселены с Таити после того, как с Таити были заселены Маркизы» [1963:89].
Р. Грин [1966], однако, вскоре перенес гавайский в маркизскую подгруппу, считая его особенно близким южномаркизскому диалекту (Схема 1.3.), имплицитно отрицая статус маркизского как языка.
	Схема 1.3.
                  прамаркизский
                 ┌───┴──┐   
                 │   ┌──┴──┐  
                 │   │   ┌─┴─┐  
                 │   │   │   │  
                МВА МКС МКЮ ГАВ  

После Р. Грина близость гавайского к южномаркизскому не упоминается, однако сама отнесенность его к этой группе считается очевидной. 
К этой же подгруппе были отнесены не классифицировавшиеся ранее языки, информация о которых скудна: вымерший в начале XX в. мориори (острова Чатем к востоку от Новой Зеландии) и рапа (на одноименном острове на юге Французской Полинезии) [Green 1966: 32—33]. В качестве обоснований своей классификации Грин отмечал фонетические переходы k>? и ŋ>n, разделяемые гавайским с южномаркизским, а также «имеющиеся данные о том, что до последнего времени l преобладало над r ‹…› в рапа, гавайском, маркизском» [Green 1966: 32], в то время как в пратаитянском плавная выступала в виде *r. Наряду с фонетикой, Р. Грин опирался в своей классификации на лексикостатистические подсчеты и выявил ряд лексических инноваций для каждой из восточнополинезийских подгрупп. Гавайский разделяет то те, то другие, но все случаи появления в нем «сугубо таитянских» единиц считаются заимствованиями. 
Многочисленные археологические раскопки на Гавайях существенно поменяли картину их заселения: постепенно большинство специалистов (К. Эмори в их числе) признало первопоселенцев выходцами с Маркизских островов, а появление там таитян стали относить к концу I тыс. или даже к XII— XIII векам. 
Пересмотрел свою точку зрения и основатель полинезийской компаративистики С. Элберт, согласившийся с переносом гавайского в маркизскую подгруппу и представивший ряд новых гавайско-маркизских лексических параллелей [Elbert 1982: 510-511].
Попробуем, однако, верифицировать аргументацию Р. Грина. В нашем распоряжении имеется несколько гавайских словников, собранных в конце XVIII — начале XIX века первыми европейскими посетителями архипелага, а также отражение топонимии и антропонимии в их записках. Сопоставление материалов Дж. Кука (1778), Ю. Ф. Лисянского (1804) и Ж. Араго (1819) [Cook, King 1875: 547—551; Лисянский 1812: 228—236; Arago s. a.: 437—439], а также материалов дискуссии, возникшей при унификации гавайской орфографии (1829) [Walch 1967: 358—360] дает следующие результаты [Беликов 1980]. Передвижение согласных шло с востока на запад в такой последовательности: ŋ>n, t>k, r>l. Судя по отражению топонимики у Кука, первый из этих переходов на востоке и в центре уже завершился, на Кауаи (где собирался словарик) ŋ и n находились в свободном варьировании, ср. дублетные написания — tanata и tangata ‘человек’, moena и moenga ‘циновка’, pappaneeheomano [= papa niho mano] ‘доска с зубами акулы’, и mango ‘акула’; в позднейших материалах ŋ не отражается. Последний из упомянутых переходов в материалах экспедиции Кука отражения не нашел (плавная ни разу не обозначается через l), а через полвека на центральном острове Оаху он уже завершался. Тем самым и южномаркизско-гавайская общность перехода ŋ>n, и «данные о том, что до последнего времени l преобладало над r», являются фикцией. Против генетической близости гавайского именно к южномаркизскому есть еще один аргумент из области консонантизма. В южномаркизском сохраняется противопоставление двух фрикативных — f (<*f)и h (<*s), в гавайском (а также целом ряде других восточнополинезийских языков, см. Табл. 1.3) они совпали. 

Таблица 1.3.
Правосточно-
полинезийский 	*p	*t	*k	*m	*n	*ŋ	*?	*f 1	*s	*v	*r
рапануи 	p	t	k	m	n	ŋ	?	h	h	v	r
тонгарева 2	p	t	k	m	n	ŋ	Ø 	h	s	v	r
маори 3	p	t	k	m	n	ŋ	Ø 	φ 4	h	w	r
мориори 	p	t	k	m	n	ŋ	Ø 	hw	hy	w	r
раротонга 5	p	t	k	m	n	ŋ	Ø 	?	?	v	r
манихики-ракаханга 	p	t	k	m	n	ŋ	Ø 	h	h	w	r
таити 	p	t	?	m	n	?	Ø 	f 6	h	v	r
тубуаи 	p	t	?	m	n	ŋ	Ø 	h	h	v	r
руруту 	p	t	?	m	n	?	Ø 	?	?	v	r
рапа 	p	t	k	m	n	ŋ	Ø 	?	?	v	r
туамоту 	p	t	k	m	n	ŋ	Ø 	f/h	h	v	r
мангарева 	p	t	k	m	n	ŋ	Ø 	?	?	v	r
маркизский сев. 7	p	t	k	m	n	k	Ø 	h	h	v	?
маркизский южн. 7	p	t	?	m	n	n 8	Ø 	f	h	v	?
гавайский 9 	p	k	?	m	n	n	Ø 	h	h	w	l
Примечания: 1. Во всех языках, кроме рапануи, рефлекс первого *f в словах с начальным *faf- соответствует рефлексу *v. 2. В англоязычной традиции чаще называется Penrhyn. 3. В диал. Южного острова (мертвом) ŋ>k, φ и h совпали в h; в диал. зал. Пленти ŋ>n, в диал. Таранаки—Вангануи φ>?w, φ и h совпали в ?. 4. Широко распространено произношение hw. 5. По названию крупнейшего и наиболее населенного острова из южной группы о‑вов Кука; свой язык и этнос местные жители называют «маори»; чтобы отличить его от собственно маори (новозеландского), используется именование маори о‑вов Кука; современное название архипелага на этом языке — Kuki Airani. 6. Имеются также рефлексы h неясного происхождения. 7. Местные жители называют Маркизские о‑ва и собственный язык Hiva. 8. В диалекте долины Таипиваи исконное *ŋ сохранилось. 9. В диалекте о. Ниихау переходы *t>k) и *r>l не завершены, t~k и r~l находятся в свободном варьировании.

Посмотрим на вокализм. Пятичленная треугольная праполинезийская система в целом сохраняется неизменной во всех полинезийских языках, однако в маркизском и мангарева имеется отчетливо выраженная тенденция к прогрессивной ассимиляции в некоторых контекстах: a>o непосредственно перед u, a>e перед i (реже перед u и e) следующего слога. Гавайский этой тенденции не разделяет, ср. примеры в Табл.  1.4. 
Таблица 1.4.
ПВП	значение	МКЗ	МВА	ГАВ	ТАИ	МАО	ТУА	
*tau?a	‘война’	toua	toua	kaua	taua	taua	taua	
*taura	‘веревка’	tou‘a	toura	kaula	taura	taura	—	
*kaurima	‘палочка для добывания огня трением’	kou ‘i‘ima	kourima	‘aulima	‘aurima	kaurimarima	kaurima	
*tafito	‘древний’	tehito	te‘ito	kahiko	tahito	tawhito	tahito	
*atua	‘божество’	etua	etua	akua 	atua 	atua 	atua	
*takere	основание; киль судна	teke‘e	tekere	ka`ele	ta‘ere	takere	takere	

При «случайных», единичных звуковых изменениях в отдельных словах гавайский также нередко противопоставляется маркизскому и мангарева, ср. рефлексы праполинезийского *ta(a)?oŋa ‘ценная собственность, особенно одежда’, где в «безусловно-маркизских» языках ao>o (МКЗ tona ‘нечто ценное’, МВА tonga ‘плащ из тапы’), а в остальных восточнополинезийских, включая гавайский, исконный вокализм сохраняется (ТАИ tao‘a ‘собственность, богатство’, МАО taonga ‘ценность’, ГАВ kaona ‘скрытый смысл в поэзии’). И наоборот, инновация может затронуть часть таитянских языков и гавайский, а в остальных рефлексы закономерны: у ПВП *uso ‘пуповина, сущность’ вокализм остается неизменным в МКЗ uho ‘(самая) суть’, МВА u‘o ‘пуповина, суть’, ТУА uho ‘пуповина’, но в ряде таитянских языков (и гавайском) u>i: ТАИ iho‘суть, пуповина’, РАР i‘o ‘суть, пуповина’, ГАВ iho ‘сердцевина; сущность; смысл’. Ср. еще незакономерную утрату m в гавайском и таитянском наименовании батата (Ipomoea batata), интродуцированного из Южной Америки после разделения правосточнополинезийского: ГАВ ‘uala, ТАИ ‘uara, МАО, МВА kuumara, ТУА, kumara, МКС kuuma‘a, МКЮ ‘uuma‘a, ФДЖ kumala. 
Грамматические доказательства существования маркизской подгруппы в литературе мне не встречались, но некоторые аргументы в этой области привести можно. Рефлексы ППН *kua (перфективность) во всех востонополинезийских языках двусложны (ГАВ ua, с незакономерной утратой начальной смычки), лишь в маркизском и мангарева представлено чередование: МКЗ ‘ua~‘u, МВА kua~ku. Рефлекс ППН *ka (инцептив) в маркизском имеет значение императива, в мангарева — императива и будущего; в рапануи — инцептива и императива, в маори, раротонга, таити, туамоту — инцептива, в других восточнополинезийских, включая гавайский, рефлекс отсутствует. Э. Поли [1970] реконструировал правосточнополинезийский показатель длительного действия *tE…nei~ra, однако рефлексы его представлены лишь в четырех языках: РАР, ТУА tee…nei~ra, ТАИ te…nei~ra, ГАВ ke…nei~la. Упомяну также показатель императива *e с рефлексами только в маори, таити, гавайском, оставшийся незамеченным широкой научной общественностью. Как видим, маркизский и мангарева в использовании ряда грамматических показателей противопоставлены другим языкам; место гавайского можно толковать по-разному: придав твердый статус членству этого языка в маркизской группе, две последних реконструкции (*tE…nei~ra и *e) мы должны формально признать працентральнополинезийскими, рефлексы которых утратились в маркизских языках, за исключением гавайского. 
С. Элберт [1982] указывает на ряд семантических инноваций, разделяемых гавайским с маркизским и мангарева; им также можно противопоставить противоположные примеры. Так, рефлексы ПВП *kupu (‘слово; нечто сказанное’) соответствуют реконструируемому значению в маори, раротонга и туамоту, в других языках семантика рефлекса заметно модифицируется: в таити — ‘молитва в стихах, обычно короткая’, в ГАВ — ‘периодически повторяющаяся мысль; сильно желать, ожидать’, в маркизском —‘оскорблять’, в мангарева — ‘проклинать’. Инновативная отрицательная коннотация, присутствующая в маркизском и мангарева, другим языкам не свойственна. Рефлексы ПВП *sapai ‘поднимать, нести в руках’ в большинстве языков, включая гавайский, также сохраняют реконструируемое значение, при том, что МКЗ hapai и МВА ‘apai означает только ‘поднимать’. Однако при современном уровне лексикографической описанности всерьез опираться на детализацию значений вряд ли стоит: в Восточной Полинезии по-настоящему добротный словарь имеется лишь для гавайского, ср. например, полноту толкования ГАВ hāpai — «1. vt. To carry, bear, lift, elevate, raise, hoist, holdup; to support, as another’s testimony; 2. vi. Pregnant; to conceive» [Pukui, Elbert 1971] и МКЗ hapai — «lever, soulever, élever, enlever» [Dordillon 1931].
Только что перечисленные факты не призваны иллюстрировать какую-то особую лексическую близость гавайского именно к языку таити или удаленность от маркизского, тем более, что гавайско-маркизских схождений в лексике достаточно много. Но последние обычно не имеют параллелей в мангарева и относятся к различным пластам культурной лексики, ср.: МКЗ ‘anahu, ГАВ lānahu ‘уголь’ (метатеза по сравнению с представленными в других языках, включая мангарева, рефлексами ПВП *ŋālafu); МКЗ, ГАВ mano ‘четыре тысячи’ (в других языках известно в значении ‘тысяча’); МКЗ ake, ГАВ a‘ea‘e ‘разновидность банана’; МКЗ, ГАВ pana ‘лук и стрелы’; МКЗ kaka, ГАВ ‘a‘a ‘мешок, карман’; МКЗ kaihue, ГАВ ‘aihue ‘воровать’ (у Дордильона маркизское слово имеет загадочную помету mot étranger); МКЗ paki-uma, ГАВ pa‘i-uma ‘танец с ритмичными ударами по груди/животу’ (точнее, «espèce de jeu qui consiste à frapper en cadence sur la poitrine» [Dordillon 1931] и «chest-slapping hula» [Pukui, Elbert 1971]). В базисной лексике есть, кажется, лишь одна мангарева-маркизско-гавайская инновация, параллели которой в других языках не представлены: МВА, МКЗ teko, ГАВ ke‘o ‘белый’.
При классификации близкородственных языков с недокументированной историей оперировать данными лексики чрезвычайно трудно, поскольку мы постоянно сталкиваемся с заимствованиями, в которых произведен фонетический пересчет. Показательны, например, такие русско-украинские соответствия, как большевик > більшовик, хлебороб < хлібороб: мы воздерживаемся от построениия их древнерусских «праформ» исключительно по экстралингвистическим соображениям.
В этой связи лексикостатистические методы, на которые первоначально возлагались большие надежды при классификации полинезийских и австронезийских языков в целом, себя не оправдали. В том, что касается Полинезии, известным итогом стала не претендующая на историчность таксономия Дж. Кирка и П. Эплинга [1973]. Эти авторы подвергли статистической обработке материалы предшествовавших лексикостатистических исследований (по 100‑ и 200‑словным спискам, в том числе по-разному модифицированным) и на основании усредненных данных построили иерархическую классификацию языков по степени близости базисной лексики. Ее восточнополинезийский фрагмент представлен на схеме 1.4. 
	Схема 1.4.
                             ┌──────┴─────┐       
                      ┌──────┴─────┐      │       
                 ┌────┴───┐     ┌──┴──┐   │       
            ┌────┴────┐   │   ┌─┴─┐   │   │       
        ┌───┴───┐     │   │   │   │   │   │       
      ┌─┴─┐     │     │   │   │   │   │   │       
      │   │   ┌─┴─┐   │   │   │   │   │   │   
      │   │   │   │   │   │   │   │   │   │ 
     ТУА РАР МВА ГАВ ТАИ СИК МКЗ РПН МАО ТВА 

Как видим, по этому подсчету в области базисной лексики гавайский оказался ближе к внешнеполинезийскому языку сикаиана, чем к маркизскому.
На основании изложенных выше фактов одну свою старую работу я закончил выводом: «классификация Элберта больше соответствует данным фонетики и грамматики, чем классификация Грина, и имеются все основания отнести гавайский язык к таитянской подгруппе» [Беликов 1980: 12]. Оставаясь на строгих позициях компаративистики, я мог бы повторить это и сейчас. Однако я скорее склонен отрицать наличие самой таитянской подгруппы как некоего собственно генетического единства. Общие черты «таитянских» языков проще объяснить взаимными контактами. 
Примеры нестандартных фонетических замен и семантических переходов могли бы оказаться чрезвычайно полезны для детальной классификации, если бы находились достаточно многочисленные группы слов, для которых идиосинкретическое фонетическое и семантическое развитие шло бы однотипно в различных языках. Именно это и декларирует Дж. Марк, предлживший видоизмененную классификацию полинезийских языков, все новшества которой основываются на спорадических (sporadic) звуковых изменениях, затрагивающих отдельные слова [Marck 2000: 128—131]. «Западная» часть классификации Марка представлена на схеме 1.5. (названия внешнеполинезийских языков подчеркнуты), детали восточнополинезийской ветви — на схеме 1.6. 
Новая классификация получила уже широкую известность и была высоко оценена: «классификация Марка ‹…› основана на тщательном изучении спорадических звуковых изменений, то есть изменений, затронувших отдельные слова, и поэтому случайное совпадение [изменений в отдельных языках] представляется особенно невероятным. Поэтому к ней [классификации] следует отнестись очень серьезно; возможно она осветит [spark] дальнейшие исследования в полинезийской классификации» [Lynch et al. 2002: 116]. Как результат, именно она была интегрирована в недавнюю детальную классификацию океанийских языков [Lynch et al. 2002: 888—890].

	Схема 1.5.
          полинезийские           
   ┌───────────┴───────────┐                
тонганские           ядернополинезийские
 ┌─┴─┐            ┌─────────┴────┬─┬─┬─┬─┬─┬─┬─┬─┬─┐ 
 │   │      эллисеанские         │ │ │ │ │ │ │ │ │ │ 
 │   │  ┌──────┴──┬──────────┐ нерасклассифицированные
 │   │ ВПН   эллис-внешние ┌─┴─┐ ядернополинезийские 
 │   │   ┌──┬─┬─┬┴┬─┬─┬─┐  │   │ │ │ │ │ │ │ │ │ │ │ 
 │   │   │  │ │ │ │ │ │ │  │   │ │ │ │ │ │ │ │ │ │ │ 
 │   │   │  │ │ │ │ │ │ │  │   │ │ │ │ │ │ │ │ │ │ │ 
ТОН НИУ ТУВ │НУК│КАП│НКР│ САМ ТОК│МГГ│ТИК│МАЭ│ВУВ│ВФУ 
           ТАК НКМ ЛУА СИК      АНУ МФИ ЗФУ ЗУВ ПУК

	Схема 1.6.
      восточнополинезийские           
 ┌────────────┴──────────────┐                
 │            центральные восточнополинезийские
 │               ┌───────────┴──────────┐ 
 │          маркизские             таитянские   
 │       ┌────┴────┐             ┌──────┴───────┐ 
 │ядерномаркизские │       ядернотаитянские     │  
 │     ┌─┴─┐       │   ┌───┬────┬─┴─┬───┬───┐   │   
 │     │   │       │   │   │    │   │   │   │   │ 
РПН   МВА МКЗ     ГАВ МРА ТВА  МИА РАР ТУА ТАИ МАО
У классификации Марка есть две особенности. Во-первых, она полностью оторвана от историко-археологических данных. Во-вторых, степень «тщательности изучения спорадических звуковых изменений» не так высока, как может показаться при поверхностном знакомстве с текстом. Так называемые внешнеполинезийские языки — результат вторичной миграции полинезийцев на запад; все они располагаются на мелких островах в районе Новых Гебрид, островов Лоялти, Соломоновых и Каролинских островов. Многие из этих миграций вполне достоверно датируются II тыс. н. э., причем иногда достаточно поздно (например, язык западный увеа на ат. Увеа в группе Лоялти сложился лишь в XVIII в. как результат миграции с о-вов Уоллис [Hollyman 1959]). Поскольку Восточная Полинезия была заселена еще в начале нашей эры, принятие эллисеанской группы предполагает несколько изощренный миграционный сценарий. Детали аргументации Дж. Марка я разберу на хорошо мне известном восточнополинезийском материале. Автор вполне справедливо указывает, что «пратаитянский и прамаркизский не отличаются от працентральнополинезийского какими бы то ни было регулярными изменениями согласных (или гласных)» [Marck 2000:25]. 
Идеосинкретические вокалические изменения в маркизском и мангарева, послужившие мне основанием для исключения гавайского из маркизской группы [Belikov 1979; Беликов 1980] (см. Таблицу 1.4.), Марк использует для разделения маркизской группы на гавайский и ядерномаркизскую подгруппу. В этом могла бы быть логика, если бы существование таитянской подгруппы и непринадлежность к ней гавайского имела бы самостоятельную аргументацию. Такая аргументация у Марка имеется. 
Спорадических звуковых изменений в области консонантизма для таитянской группы он не находит, в области вокализма таковые затрагивают 10 слов [Marck 2000: 134]. Табл. 1.5. основана на аналогичной таблице Марка, однако строки переупорядочены для удобства изложения, справа добавлен столбец с рефлексами в современных языках в три строки: языки, относимые Марком к таитянским (незакономерные рефлексы приведены в скобках после названия языка, отличия в долготе гласного не отмечаются); далее — маркизский и мангарева; затем гавайский. Отсутствие строки или неупоминание языка в этом столбце означает, что соответствующие рефлексы неизвестны; основой для заполнения этого столбца послужила база POLLEX [Biggs and Clark 2000], гавайская строка заполнялась по словарю Пукуи и Элберта [1971].
ПТА *nono в первой строке — явное недоразумение. Реконструкция ПЦП *nonu (достаточно конкретный «вид растения», а именно, Morinda citrifolia) закономерным образом продолжает праполинезийский и праокеанийский этимон, при этом вне Восточной Полинезии рефлексы ППН *nonu регулярны (кроме nunu в мере-фира). Среди восточнополинезийских языков «правильный» рефлекс (nonu) представлен в мангарева и мангаиа; в манихики-ракаханга идиосинкретическая замена коснулась первого гласного (nenu). Форма nono отмечена в таити, туамоту, раротонга, а также в первой морфеме маорийского Nono=kia (‘Pomaderris apatela’, Morinda citrifolia в новозеландской флоре не представлена); в аитутаки произошла незакономерная замена обоих гласных (nano). В маркизском представлены две новые формы — nono и noni, в гавайском — только noni. Оставаясь на позициях Марка, придется признать, что после распада праядерномаркизского и праядернотаитянского в половине упомянутых языков (мангаиа, манихики-ракаханга, аитутаки, маркизском, гавайском) либо проходили идиосинкретические замены, либо межъязыковые контакты имели интенсивный и достаточно хаотичный характер, либо и то и другое. 
В примерах 2 и 3 в маркизском и мангарева наследие праполинезийского этимона отсутствует. Для примера 2 в базе POLLEX (а именно на нее опирается Марк) на праполинезийском уровне восстанавливается форма *toko-mahuru, что закономерным образом должно бы давать ПЦП *toko-mauru, однако в этой базе есть лишь один восточнополинезийский рефлекс: МАО tokomauri — основание для пратаитянской или любой другой реконструкции достаточно шаткое. В действительности существует и гавайский рефлекс mauli‘awa ‘икать, хрипеть перед смертью’ (слово явно двухморфемное, но на гавайском материале неэтимологизируемое). Тем самым, оставаясь на позиции Марка и относя гавайский к числу маркизских языков, праформу *mauri следовало бы считать восточнополинезийской инновацией, не таитянской. Однако вариант *ma(h)uri, возможно, «старше» восточнополинезийского уровня, ср. tokomauri во внешнеполинезийском языке тикопиа и masori в ротума с тем же значением ‘икать’. 
	Таблица 1.5.
  ПЦП	  ПТА	значение	рефлексы в дочерних языках	
1.*nonu	*nono	‘plant sp.’	(см. в тексте)	
2.*toko-   mauru	*tokomauri	‘hiccup’	МАО 
ГАВ mauli‘awa. 
3.*ka(a)tafa	*kootaha	frigate bird	МИА, МРА, РАР, ТВА, ТАИ, ТУА 	
4.*katafa	*kootaha	‘bird’s nest fern’	РАР, ТАИ, ТУА (kookaha)
МКЗ ‘au ketaha
ГАВ ‘aakaha~‘eekaha, 	
5.*taga-   amimi	*tongaamimi	‘bladder’	МАО, РАР toongaamimi, ТУА toŋaamimi
МКЗ tuumimi	
6.*rimu	*remu	‘moss, seaweed’	РАР, ТВА, ТАИ, ТУА, МАО (remuremu)
МКЗ ‘imu
ГАВ limu	
7.*urufe	*aruhe	fern sp.	МАО, МОР, ТАИ (anuhe), ТУА (anuhe) 
МКЗ u‘uhe.
ГАВ uluhe~unuhe. 	
8.*tuhunga	*tahunga	‘priest’	РАР, ТАИ, ТУА (tahuuŋa~tohuuŋa)
МКЗ tuhuka
ГАВ kahuna,	
9.*kumi	*kimi	seek	МАО, РАР, ТАИ, ТВА, ТУА
МКЗ ‘umihi.
ГАВ ‘imi	
10.*mutie	*matie	‘grass’	МАО, РАР, ТАИ
МКЗ, МВА mutie

Пример 3 демонстрирует одинаковую инновацию в шести восточнополинезийских языках, но статус ее неясен в виду отсутствия рефлексов в маркизских языках. Между тем на восточной периферии Западной Полинезии представлены следы той же самой инновации: НИУ kootaa ‘Fregata sp.’, ПУК kootawa ‘Fregata ariel’. Ниуэанская форма с утратой последнего согласного добавляет мало нового, поскольку заимствование из ближайшего восточнополинезийского языка раротонга должно выглядеть именно так, зато w в пукапука отражает *f, тем самым инновацию в этой форме придется признать либо независимой от восточнополинезийской, либо заимствованием из раннего восточнополинезийского источника, до того как там произошел переход *f>*h в интервокальной позиции. При втором решении (более естественном) реконструкция *kootafa получит более высокий статус, чем пратаитянский . 
Рефлексы ППН *katafa ‘Asplenium nidus’ (пример 4) демонстрируют нестандартную замену первого гласного как в таитянских языках, так и в маркизском. Гавайский дублет несколько сбивает с толку, поскольку один из его вариантов соответствует маркизскому, а другой, ‘aakaha, качеством первой гласной демонстрирует единственный в Восточной Полинезии «правильный» рефлекс ППН *katafa. Либо гавайский сохранил эту форму (и тогда этот язык оказывается архаичнее таитянско-маркизских инноваций), либо это инновационный вариант, случайно совпавший вокализмом с праполинезийским этимоном. При второй интерпретации центральнополинезийская реконструкция Марка условна, при первой она справедлива, но противоречит принятой им классификации. 
В примере 5 в маркизском произошла достаточно радикальная инновация. Реконструкция *tongaamimi получает пратаитянский, а не працентральнополинезийский статус лишь на том шатком основании, что переход *tangaamimi > tuumimi признан более вероятным, чем *tongaamimi> tuumimi.
В оставшихся пяти примерах (6, 7 и 8, 9, 10) ситуация выглядит более ясной: в маркизском представлены закономерные рефлексы праполинезийских форм, таитянские же языки демонстрируют общую инновацию. Однако за первой в этом ряду пратаитянской реконструкцией *remu скрывается лишь часть правды. К числу закономерных рефлексов ППН *limu в Восточной Полинезии относятся не только МКЗ ‘imu и ГАВ limu, но также rimu в маори, раротонга, таити, туамоту; в трех последних они семантически не противопоставлены remu, по крайней мере это не отражено в дефинициях (в таити, например, для обоих дублетов дается значение ‘мох, водоросль, лишайник’). Значит, пратаитянская инновация, если ее усматривать, заключалась в появлении дублета. Но утверждению нового варианта *remu полинезийские лексиконы должны были сопротивляться, поскольку его появление приводило к омонимии: ППН *lemu ‘анус’ > ПЦП *remu ‘ягодицы’ (такое значение представлено в ГАВ lemu, МАО, ТУА remu). Омонимия в туамоту вкупе с данными других языков подталкивает к выводу, что на каком-то историческом этапе восточнополинезийский лексикон характеризовался довольно неустойчивой особенностью: сосуществовали сегменты rimu и remu, первый из которых имел значение ‘мох, водоросль’, а второй был двузначен: ‘мох, водоросль; ягодицы’. Причины возникновения подобной ситуации вряд ли когда-нибудь прояснятся, но системное стремление к ее устранению кажется вполне естественным. И действительно, сохранилась она только в туамоту, но однозначно утверждать, что дублет rimu~remu возник в пратаитянском, а не ранее, — трудно. 
Следующая реконструкция, ПТА *aruhe, также ставит определенные вопросы. Строго говоря, такая реконструкция основывается на материале лишь двух языков: маори и мертвого и фрагментарно документированного мориори (последний, напомню, Р. Грином был предположительно отнесен к маркизской подгруппе, впрочем, без должного обоснования); данные гавайского, учитывая сохранение начального u, но переход плавного в n, как в таити и туамоту, двусмысленны. 
Пример 8, семантика которого в реконструкции Марка оказывается неожиданно узкой (практически во всех полинезийских языках наряду со значением ‘жрец’ отмечается также и ‘эксперт в своей области; умелый ремесленник’), демонстрирует закономерное развитие ППН *tufunga в маркизском и нестандартные изменения в других центральнополинезийских; важно отметить МАО tohunga, совпадающее с одним из туамотуанских дублетов. Гавайское kahuna Марк считает заимствованием из таити; обоснование такому решению не требуется, поскольку принадлежность гавайского к маркизской подгруппе считается a priori заданной. 
Сходным образом объясняется и пример 9: общеполинезийская ретенция в маркизском, инновация в таитянских, гавайская форма заимствована. 
Наконец, последний пример являет собой идеальный случай: в маркизском и мангарева представлена ретенция праполинезийского, в маори, раротонга и таити — инновация. 
Представляется, что анализ таблицы позволяет сделать лишь такие выводы: 1. Маркизский язык в ряде случаев противопоставлен остальным центральнополинезийским (примеры 5, 7—10, вероятно, 6); в единственном случае, где представлен рефлекс в языке мангарева, он ведет себя так же, как маркизский. 2. Основанием к выделению таитянских языков в отдельную подгруппу, отчетливо противопоставленную маркизской как единственному другому члену центральнополинезийской группы языков, могут служить примеры 8—10, но при этом не будет никаких оснований для отнесения гавайского к маркизской подгруппе.

1.4. Выводы 

Каждый из разобранных примеров по-своему иллюстрирует острую необходимость учета конвергентных процессов в лингвогенезе. 
Традиционно-компаративистский подход к истории дивергенции центральнотихоокеанского узла приводит к довольно странному решению: допускающие определенную степень взаимопонимания западные и восточные фиджийские идиомы, еще три десятилетия назад всегда именовавшиеся диалектами, оказались разнесенными по ветвям, расхождение которых датируется II тыс. до н. э., при этом последние группируются вместе с полинезийскими языками, о взаимопонимании с которыми не может быть и речи. При использовании генетической классификации языков как основы для классификации народов (а это обычная практика для отчественной этнографии или, как она теперь именуется, этнологии и культурной антропологии) получается совершенно абсурдный результат: восточные фиджийцы антропологически и культурно чрезвычайно близкие западным и считающие себя единым с ними народом, волею «последовательной компаративистики» оказываются сгруппированными в единую общность с полинезийцами.
Характер распределения рефлексов праполинезийских фрикативных объективно не позволяет провести формальную классификацию западного ареала ядернополинезийских языков, указывая лишь на высокую интенсивность контактов. 
Что касается восточнополинезийских языков, то можно усмотреть формально-компаративистские основания для отнесения гавайского к маркизской ветви, однако полный учет данных языковых контактов скорее приводит к выводу о невозможности построения субклассификации языков в рамках Восточной Полинезии.

Часть 2. Пиджины и креольские языки
2.0. Вводные замечания
Диахроническая лингвистика обычно имеет дело с языками, ретроспектива которых мыслится как непрерывное развитие некоей единой языковой традиции. Считается, что если бы мы могли совершить путешествие по времени от праиндоевропейского по каждой из его дочерних ветвей до современности, то нигде не обнаружили бы проблем во взаимопонимании между дедом и внуком или между ровесниками, говорящими на идиомах, срок разделения которых исчисляется десятилетиями.
Марк Твен и его современник Р. Киплинг не испытывали затруднений при чтении произведений друг друга или английских фольклорных текстов, рождавшихся по обе стороны Атлантики, хотя американский и британский английский разделились еще при их прадедах. Однако им едва ли удалось бы без перевода или серьезной предварительной подготовки полностью понять смысл такого образчика народной лирики начала XX в. [Laycock 1977:611]:
Yu meri wantok,
Yu giamanim mi tasol.
Yu raitim nem bilong mi
Ananit long lek bilong yu.
Самые ранние следы зарождения «ответвления английского», на котором написаны эти строки, появились при жизни родителей Марка Твена и Р. Киплинга, а как самостоятельный язык он сформировался уже после того, как младший из двух современников стал публиковаться; к концу жизни классиков этот язык — ток-писин — стал языком повседневного бытового общения части населения Новой Гвинеи, языком церкви и администрирования.
Непрерывность языковой традиции тут усмотреть трудно.

2.1. «Жизненный цикл» пиджинов и креолов
Когда в репертуаре потенциальных собеседников нет никаких взаимопонятных средств общения, а коммуникативная задача относительно сложна и не может быть решена при помощи элементарных жестов, коммуниканты создают новое средство общения — пиджин, вспомогательный смешанный язык с крайне ограниченным словарем и минимальной, неустоявшейся грамматикой. Пиджин никогда не создается намеренно, он является результатом неудавшейся (и не очень настойчивой) попытки выучить язык партнера по коммуникации. Такой контактный язык зарождается как компромисс между плохо усвоенным вторым языком начинающих билингвов и «вариантом для иностранцев» тех, для кого этот язык является родным. Выбор языка, на базе которого начинает формироваться пиджин, определяется сугубо прагматическими причинами: основой его становится тот язык, редуцированная форма которого по тем или иным причинам оказывается более эффективной для коммуникации. В результате бóльшая часть лексики пиджина обычно восходит к одному из контактирующих языков, языку-лексификатору. 
Часто говорится, что пиджин «может возникнуть по случаю, даже за несколько часов — если критическая ситуация требует общения с минимальным уровнем понимания» [Hall 1962: 152]; например, в ситуации, когда «ньюйоркцы покупают солнечные очки в Лиссабоне» [Holm, 1988: 5]. Это не вполне верно: о пиджине можно говорить лишь тогда, когда ситуация общения повторяется в каких-то своих существенных чертах хотя бы для одной из коммуницирующих сторон, например, если достаточно устойчивая группа португальских продавцов оптики общается с разным иностранцам на смеси португальского и английского языков (при этом степень владения английским языком покупателями может быть различной). Или если вполне определенные ньюйоркцы регулярно ездят за солнечными очками в Лиссабон, скупая их там без разбора у любых местных уроженцев, у недавних иммигрантов из Мозамбика и Восточного Тимора, у испанцев, прибывших в Лиссабон с целью выгодного сбыта очков собственного производства. Или, наконец, если при торговле очками складывается две группы контрагентов с относительно постоянным составом. 
Поскольку функциональное назначение пиджина — поддержание коммуникации между носителями различных этнолектов, его структурная история представляет собой решение извечного языкового конфликта между говорящим и слушающим. Говорящий консервативен и не заинтересован в каком бы то ни было изменении собственных языковых навыков (а они определяются в первую очередь родным языком), однако вынужден идти на компромисс со слушающим, чтобы быть понятым адекватно. В каждом акте коммуникации говорящий и слушающий постоянно меняются ролями и достигают некоторого ситуативного «лингвистического консенсуса». Вступая в новые коммуникативные акты, каждый индивид корректирует свой идиолект в соответствии с языковыми требованиями нового коммуниканта. При постоянстве контингента лиц, пользующихся контактным языком, начинается его унификация. С расширением функций контактного языка и детализацией передаваемой при его помощи информации по необходимости усиливается взаимная конвергенция идиолектов коммуникантов. Результатом взаимного сближения этнолектов является достаточно стабильный узуальный стандарт, впрочем, этнолектные различия в пределах этого стандарта обычно сохраняются и во вполне развитых пиджинах. 
На ранних ступенях эволюции пиджины обслуживают минимальные потребности в тематически ограниченной коммуникации. В традиционном обществе чаще всего они возникают при меновой торговле, но иногда используются и с более широкими коммуникативными задачами. Существование торговых пиджинов отмечалось во всех частях света. Следует подчеркнуть, что при многогранных межэтнических взаимоотношениях пиджины не возникают: в этом случае развивается двуязычие. 
Менее специализированные пиджины встречаются реже. К их числу относится самый старый из известных пиджинов на европейской (южнороманской) лексической базе — средиземноморский сабир (он же лингва-франка — ‘язык франков’, то есть западноевропейских христиан), использовавшийся, по крайней мере, с XII в. в контактах европейцев с арабами, позднее и турками. Русско-китайский пиджин, зародившийся в XVIII в. в районе Кяхты—Маймачина (совр. Алтанбулак в Монголии) как чисто торговый, в своей дальневосточной разновидности с конца XIX в. до начала 1930-х гг. решал очень широкий спектр коммуникативных задач в Приморье и Маньчжурии, насчитывая многие сотни тысяч носителей. 
Из неевропейских пиджинов многоцелевого назначения наибольшего внимания заслуживает так называемый чинукский жаргон на основе индейских языков чинук и нутка — европейцам он стал известен с 1830‑х гг., но возник заведомо раньше. Первоначальный район его распространения — низовья р. Колумбия, но позднее он широко использовался на пестрой в языковом отношении территории от Калифорнии до Аляски. Им пользовались носители не всегда родственных, но структурно близких индейских языков, поэтому типологически он достаточно маркирован; в фонологической системе, например, присутствуют поствелярные согласные и глоттализованные смычные. В XIX — первой половине XX в. он был хорошо известен лицам европейского происхождения; канадские рыбаки, например, использовали иногда чинукский жаргон при радиопереговорах с целью сохранить важную информацию в секрете от рыбаков-японцев.
Развитие техники мореплавания в начале Нового Времени и последующая европейская колониальная экспансия привели к появлению пиджинов с новыми функциями. На путях дальних океанских плаваний сложились традиционные пункты стоянки судов с целью пополнения припасов и отдыха команды, где стали складываться морские пиджины; в этих районах часто возникли укрепленные поселения европейцев, в результате межэтнические контакты становились более интенсивными. На Атлантическом побережье Африки главной задачей таких поселений была покупка рабов, в Южной, Юго-Восточной Азии и Восточной Азии они преследовали в основном торговые цели. Первыми заокеанскую экспансию начали португальцы и испанцы, затем — англичане, французы, голландцы, иногда сменяя предшественников в одних и тех же пунктах. В ходе контактов с местным населением в XVI—XVII вв. возникали пиджины на основе соответствующих европейских языков. Эти или сходные пиджины использовались при работорговле и на плантациях в Новом Свете. Французами, кроме того, было организовано плантационное хозяйство на ранее необитаемых островах Индийского океана (с XVIII века). Непосредственных данных о пиджинах этого периода нет, и то немногое, что удается о них установить, реконструируется по материалам более поздних стадий контактных языков, продолжающих соответствующие традиции. 
С начала XIX в. морской пиджин бичламар (на английской основе) распространяется на островах Океании. Первоначально он использовался в местах стоянок китобоев, затем — при заготовке сандалового дерева, ловле трепангов и т. п. К середине XIX в. команды в значительной мере комплектовались за счет матросов-океанийцев, так что пиджин использовался и на самих судах. Отдельные документальные свидетельства о бичламаре имеются начиная с первой половины XIX в. 
Есть два пути превращения пиджина в функционально полноценный язык. Во-первых, он может нативизироваться, то есть стать родным для нового поколения, вырастающего в коллективе, пользующемся пиджином. Для этого и последующих поколений он часто является единственным известным языком. А во-вторых, даже оставаясь для всех своих носителей вторым по времени усвоения, этот язык может значительно расширить спектр своих функций, стать например, единственным (или главным) в соответствующем обществе языком административного управления, церкви, печати. Такой вариант контактного языка принято называть расширенным (extended, expanded) пиджином. Как правило, расширенный пиджин рано или поздно также нативизируется, но при этом он уже не претерпевает серьезных структурных изменений и почти не нуждается в лексическом обогащении. Часто понятия нативизация и креолизация используются как синонимы, однако если рассматривать функциональную сторону языка, расширенный пиджин практически не отличается от нативизировавшегося, а иногда оказывается и существенно богаче его. В рамках настоящего доклада я буду называть креолом всякий язык с потенциально неограниченными коммуникативными возможностями, восходящий к пиджину. 
Пиджины могли нативизироваться в разных социальных условиях: в метисных семьях, возникавших в береговых европейских укреплениях, на плантациях, а также среди беглых рабов, возрождавших традиционную африканскую культуру в условиях Нового Света. В этих случаях процесс нативизации мог начинаться еще до того, как пиджин стабилизировался. Это привело к тому, что современные англокреольские языки Карибии, восходя, в конечном счете, к общему пиджину, часто имеют различный африканский субстрат (на Ямайке, например, это в первую очередь йоруба и тви, в Суринаме — киконго). 
Становление креольских языков было сложным процессом, где от демографо-языковых характеристик тех, кто оказывался вовлечен в сферу их использования, зависело будущее самих языков: креолизовавшийся язык с уже стабильной грамматической структурой и богатым словарем часто подвергался декреолизации под воздействием пытавшегося усваивать его нового контингента говорящих, численно превосходившего сложившийся ранее креольский языковой коллектив. «Новые» начинающие билингвы могли и до этого владеть пиджином (или разными пиджинами), независимо возникшим на той же лексической основе, что и креольский язык, который они пытались освоить. В результате складывался новый пиджин, который в дальнейшем креолизовался; такой процесс мог повторяться несколько раз. 
Для развитых расширенных пиджинов характерна поздняя нативизация, которая тоже проходит в разных условиях. Стоит специально отметить нативизацию пиджинов в резервациях; в США в одной из резерваций Орегона ведущим средством общения представителей 15 племен стал упоминавшийся выше чинукский жаргон. Почти все вновь образовывавшиеся семьи были смешанными. Шаваш-вава («индейский разговор»), как стал называться креолизовавшийся пиджин, для большинства детей стал родным, хотя с возрастом все усваивали и нормативный английский Hymes, Zenk 1987: 447—448]. Сходным путем шла креолизация английского пиджина в Северной Территории Австралии. В поселках при англиканских миссиях селились аборигены разных племен, местный пиджин превратился в основное средство общения, а затем креолизовался. Сейчас этот новый язык, получивший название криол, является основным средством общения примерно для 10 тыс. чел. и функционирует более чем в ста поселениях. Он стал использоваться в школьном обучении и в радиовещании.
Процесс креолизации чаще всего проходил в присутствии языка-лексификатора, но степень доступности представителям нового креольского этноса его близких к литературной норме вариантов могла существенно различаться. Однако сколь бы ни был структурно далек креол от языка-лексификатора при своем рождении, в дальнейшем — при условии взаимодействия с последним — мог возникать так называемый посткреольский континуум. 
Это понятие было введено Р. ДеКампом [DeCamp, 1961: 82] при анализе соотношения англокреольских языков Карибии и английского. Простейшая модель описания посткреольского континуума была разработана Стюартом, предложившим различать наиболее удаленную от лексификатора разновидность креола (базилект) и наиболее близкую к нему (акролект) с серией промежуточных разновидностей (мезолектов) [Stewart, 1965]. Реально посткреольские социумы обычно диглоссны. Языковая компетенция индивида складывается из владения оцениваемым более высоко «индивидуальным акролектом» и менее престижным «индивидуальным базилектом», причем за ними закреплены социально противопоставленные функции. Сами индивиды могут не осознавать всей сложности языковой ситуации. «Многие ямайцы поддерживают миф о существовании лишь двух разновидностей: патуа [базилекта, — В. Б.] и стандарта, но патуа одного говорящего может оказаться ближе к стандартной границе спектра, чем стандарт другого» [DeCamp, 1971: 350]. В ряде случаев вариативные черты континуума могут быть описаны через так называемые импликационные шкалы: подвергающиеся варьированию черты могут быть размещены на направленных от базилекта к акролекту осях таким образом, что идентификация одной черты в некотором идиолекте неминуемо влечет присутствие в нем всех других, расположенных ближе к началу оси, «более базилектных» черт. Эта ситуация впервые описана ДеКампом на материале ямайского креола, где импликационным соотношением связаны, например, такие базилектно-акролектные лексические пары: 1. nyam — eat ‘есть’, 2. nana — granny ‘бабушка’, 3. pikni — child ‘ребенок’. Тот, кто регулярно использует вариант nyam из более базилектной пары, заведомо будет пользоваться также вариантами nana и pikni, а употребление варианта nana влечет использование pikni, но не обязательно nyam; идиолектов, нарушающих рассмотренную закономерность, например, таких, где одновременно используются лексемы nyam, granny и child, не существует [DeCamp 1971]. 
Такого рода континуум может возникать и до начала креолизации пиджина, и после того, как креол был стабилен и единообразен на протяжении жизни поколений. Его эволюция может привести к акролектизации базилектов, так что при сугубо синхронном анализе креол оказывается по сути неотличим от традиционных диалектов, возникших при дивергенции непрерывной языковой традиции языка-лексификатора. 
Нередко термин креольский язык применяется к феноменам иного рода, языкам, не восходящим к пиджинам, но по разным параметрам напоминающим стабилизировавшийся на уровне акролекта посткреольский континуум. Таков, например, так называемый синглиш, разговорный вариант английского языка Сингапура. В колониальное время сингапурцы осваивали английский язык в основном через систему образования, но среди педагогов сначала преобладали выходцы из Индии и Цейлона, а с начала XX века — сингапурские китайцы. В школах с английским языком обучения употребление иных языков было запрещено, так что дети учились английскому не только от учителей, но и друг от друга. В последние десятилетия в Сингапуре вне формальных контекстов (где используется только нормативный английский) синглиш используется все чаще. По данным последней переписи английский (фактически — синглиш) назвали преобладающим языком внутрисемейного общения 20,9 % лиц в возрасте 15—24 лет и 31,7 % — в возрасте 5—14 лет. [подсчитано по: Singapore 2000]; это означает, что часть младшего поколения усваивает его как родной, хотя обычно наряду с другими языки (китайским, малайским, тамильским). 
Считается, что специфика фонетики синглиша «может иметь субстратное происхождение, но может восходить к индийским, цейлонским и евразийским учителям школ XIX века» [Foley et al. 1998: 123]. Каковы бы ни были причины отличий этого языка от стандартного английского, ясно, что синхронно он также напоминает и конвергентно возникший диалект, и результат акролектизации посткреольского континуума. 

* * *
По примерам Нового времени очевидно, что внешне однотипные языковые системы могут быть результатом различных эволюционных процессов. В истории многих креольских языков детали лингвогенетического процесса остаются неизвестными. В свете заявленной проблематики доклада наибольший интерес представляют те креолы, становление которых происходило без влияния языков-лексификаторов. Их отличия от последних наиболее радикальны, посему я и называю их радикальными креолами.  

2.2. Сценарии становления радикальных креолов
2.2.1. Сарамакка 
На языке сарамакка говорит ок. 20 тыс. так называемых «лесных негров» (голл. bosnegers), живущих сейчас в среднем течении р. Суринам. Этот креольский язык сформировался к началу XVIII в.
С конца XVI побережье современного Суринама, как и всей Гвианы, было ареной соперничества голландцев, англичан и французов. В 1651 г. здесь закрепляются англичане (плантаторы вместе со своими рабами перебираются в основном с Барбадоса), но в 1667 году Суринам переходит к Нидерландам, чьей колонией он и оставался до 1975 г. 
Для языкового будущего страны важнейшим периодом оказалась вторая половина XVII в. С переходом Суринама к Нидерландам британские колонисты вместе со своими рабами постепенно выезжали на острова Вест-Индии, в первую очередь на Ямайку; одновременно увеличивался приток голландских поселенцев и новых рабов, но к 1671 г., «старые» рабы, ввезенные еще в британский Суринам, численно преобладали (1300 против 1200 новых). О контактных языках этого периода ничего не известно, но логично считать, что в начале 1660-х гг. здесь уже сложился достаточно устойчивый пиджин на английской основе, усваивавшийся и всеми вновь прибывающими. Окончательно стабилизироваться и креолизоваться он не мог: доля постоянно прибывавших новых африканцев была достаточно велика, и их пиджины, как привезенные с невольничьих рынков, так и недостаточно усвоенные местные разновидности, размывали складывающийся стандарт. 
В 1664 г., еще при британской власти, на побережье Суринама было разрешено поселиться 200 плантаторам-евреям, изгнанным из Бразилии; языком общения их рабов был вполне развитый пиджин на португальской основе, вероятно, уже нативизировавшийся. 
Новое пополнение рабочей силы на плантациях евреев в Суринаме имело опыт общения только на английских пиджинах, возможно, часть невольников с еврейских плантаций переходила на плантации англичан и голландцев — детали демографических процессов этого периода известны недостаточно. Факт тот, что семейство англокреольских языков Суринама несет в своем основном лексическом фонде заметный пласт португальского происхождения (в базовой лексике наиболее распространенного из этих языков, сранана, ок. 5% лузитанизмов). 
Происхождение племени сарамакка известно достаточно хорошо. К моменту перехода колонии от англичан к голландцам в низовьях реки Суринам 7 плантаций из имевшихся там 19 принадлежали евреям; в 1690‑е гг. их число достигло 40. К 1730 г. выходцы из Бразилии владели здесь 93 плантациями из 224. 
Первый случай массового побега с побережья в джунгли произошел в 1690 г., когда плантацию покинули рабы Эммануэля Мачадо (Machado); к фамилии бывшего владельца восходит и наименование старейшего сарамакканского клана Мачау. Позднее образовались кланы Кадосу (от фамилии Cardoso), Бииту (от фамилии Britto), Абаиса (от названия религиозной общины лабадистов). За двадцать лет процесс формирования нового этноса сарамакка был практически завершен. После 1710 г. начался длительный период вооруженных столкновений «лесных негров» с войсками голландской колониальной администрации, поэтому к новым беглецам относились с большой настороженностью, подозревая их в шпионаже в пользу властей. 
Основной словарный фонд сарамакка отличается сильной гетерогенностью; доля африканского компоненте в лексике — одна из самых высоких в креолах Нового Света. В обиходном словаре насчитывается около 140 единиц, восходящих к киконго и чуть меньше — к эве, еще больше слов африканского происхождения в ритуальных языках, использующихся в местной культовой практике; именно из районов распространения этих языков происходят 2/3 невольников, попавших в Суринам к началу XVIII в.
Наиболее правдоподобным представляется следующий сценарий становления этого языка. Новые рабы, доставлявшиеся в Суринам, пользовались английским пиджином с сильным влиянием африканского субстрата. Те из них, кто попадал на плантации с рабочим языком джу-тонго, вынуждены были осваивать и его. В новой коммуникативной ситуации складывался новый пиджин, лексификаторами которого стали португальский креол и английский пиджин. Поскольку тенденция к побегу была особенно характерна для недавних невольников, именно этот язык и стал основным средством общения первых «лесных негров». Любопытно, что в сранане имеется небольшой пласт слов древнееврейского происхождения, например, trefu ‘пищевое табу’, kaseri ‘ритуально чистый’ (ср. русск. трефный, кошерный); в сарамакка соответствующие понятия выражаются единицами африканского происхождения. Это дополнительное свидетельство в пользу того, что во время побега общим языком рабов был пиджин, его лексическое обогащение и креолизация происходила уже в джунглях. 

2.2.2. Ток-писин 
Контакты с европейцами на территории, где в дальнейшем распространился ток-писина, начались позднее, чем в других районах Меланезии, и морской пиджин бичламар тут не был известен мало. Когда архипелаг Бисмарка оказался германской колонией (1885), несколько сот местных жителей успели побывать на квинслендских плантациях, где преобладали выходцы из других районов Меланезии и рабочим языком была вполне развитая форма бичламара. В колониальный период новогвинейцы фрахтовались для работы в другом германском владении — на Западном Самоа. Таким образом, 1885 г. можно считать датой разделения «праязыка» южнотихоокеанских креолов на две ветви. Продолжением одной стал ток-писин, другая же продолжала развиваться в Квинсленде, а также на Новых Гебридах и Соломоновых островах, где набирался основной контингент плантационных рабочих и куда они впоследствии возвращались. Существенно отметить, что и в Квинсленде и — позднее — на упомянутых островных территориях пиджин находился в контакте с языком-лексификатором, который и стал основным источником заимствований для современных креолских языков бислама (государственный, точнее, national, язык республики Вануату) и пиджин (в собственной и английской орфографии — Pijin, язык межэтнического общения и СМИ Соломоновых Островов, не имеющий официального статуса). 
Экономическим центром Германской Новой Гвинеи становится п-ов Газель на севере Новой Британии и соседние о-ва Дьюк-оф-Йорк. Там же долго находился и административный центр колонии. По стечению обстоятельств выбор пал на район, который, особенно по меланезийским меркам, был вполне однороден в языковом отношении: жители северной оконечности Новой Британии говорят на диалектах языка толаи, группа диалектов о-вов Дьюк-оф-Йорк находится с ними в ближайшем родстве. На этой территории, а также среди соседних отдаленно родственных и неродственных народов Новой Британии язык толаи имел некоторое распространение в межэтническом общении и пользовался престижем; имело место (и сохранилось до сих пор) заметное численное преобладание толаи над соседними народами. 
Среди рабочих, отправлявшихся на Самоа, а позднее на новогвинейские плантации, толаи составляли до 20% [Mosel 1980: 4]. На самом архипелаге Бисмарка при немецкой администрации они быстро заняли важные позиции. По сообщению современника, «толаи исполняли только квалифицированные обязанности переводчиков, лодочников, ремесленников, проводников и полицейских» [Mosel 1980: 5], заняв буферное положение между другими аборигенами и немцами.
Главным стабилизирующим фактором в ранний период развития ток-писина стала германская колониальная администрация. За тридцатилетний период господства немцев на Новой Гвинее утрачивавший стабильность бичламар района Новой Британии — Новой Ирландии, распространяясь среди новых народов, пережил вторичную стабилизацию на новой лексической основе, распространился по архипелагу Бисмарка и всему побережью Новой Гвинеи. Вклад немецкого языка в лексику пиджина оказался довольно заметным, но еще более важным последствием стало отсутствие в этот период контактов с языком-лексификатором. Необходимость выражения все новых понятий реализовалась без участия английского: за счет меланезийских, немецких и других заимствований, а также внутриязыковых ресурсов самого пиджина.
В начальный период своего развития ток-писин пережил период лексической толаизации. По оценке Д. Лейкока, лексика, зафиксированная в словаре Ф. Майхалика, на 11% восходит к толаи, на 6% — к другим автохтонным языкам (в основном к австронезийским языкам Новой Британии и Новой Ирландии) и на 4% — к немецкому [Laycock, 1970, с. XI]. 
Однако грамматическая основа так-писина осталась той же, что что в «прапиджине». У. Мозель при рассмотрении глагольных категорий ток-писина приходит к следующему показательному выводу: «Система времени и вида в ток-писине родственна таковым в современных бислама и креоле Кейп-Йорка, но не демонстрирует никакого сходства с толаи» [Mosel 1980: 123]. Единственное бесспорное грамматическое заимствование — ТП yet (< ТОЛ iat) ‘сам, себя’ — показатель рефлексивного местоимения: Mi paitim mi yet ‘Я ударил меня самого’, то есть ‘Я ударился’. 
С началом Первой мировой войны Германская Новая Гвинея была оккупирована Австралией, но взаимодействие ток-писина с английским не наступило. Напротив, австралийская администрация способствовала распространению ток-писина. Сохранилась немецкая система местного управления. В каждой деревне имелся традиционный вождь (лулуаи), но колониальные власти назначали также нового администратора (тултула) из числа тех, кто говорил на пиджине. Связь с ними поддерживали так называемые «патрульные офицеры» — киапы (ТП kiap < анг captain). Продвижение административного контроля в глубь острова одновременно означало распространение пиджина. Важнейшую роль в распространении ток-писина сыграли миссионеры, в ведении которых в течение длительного времени находилась основная масса школ в Папуа — Новой Гвинее. Наиболее активные миссионеры, католики, еще в 20-е годы приступили к переводу и составлению христианских текстов на пиджине; в 1931 г. ток-писин был объявлен официальным языком католической церкви на Новой Гвинее [Mihalic 1977: 654] и стал активнее использоваться и в обучении, и в богослужении. 
Постепенно понимание важности изучения пиджина росло и среди немногочисленных англоговорящих поселенцев. Газета «Рабаул таймс» писала в 1937 г.: «Учебник пиджина оказался бы бесценным ‹…› если бы его составил по-настоящему знающий человек» [Mühlhäusler 1987: 183]. Реализации такого замысла способствовала война на Тихом океане. Американские и австралийские солдаты учили пиджин по впервые изданным специальным пособиям. Военные условия повлекли за собой дальнейшее распространение пиджина среди автохтонного населения. Он стал основным языком общения новогвинейцев с войсками союзников, численность которых достигала здесь 55 тыс. человек. В ходе военных действий и союзники, и японцы использовали ток-писин в агитационных материалах. Именно в этот период новогвинейский пиджин впервые начал распространяться на территории Папуа. В 1956 г. все христианские миссии пришли к соглашению, что печатные материалы на пиджине должны ориентироваться на вариант, распространенный в Маданге. Была разработана стандартная орфография, выпущен перевод Нового Завета, что способствовало значительному росту престижа пиджина. 
Нативизация ток-писина, начавшаяся в незначительных размерах еще в германское время, особенно заметной стала с ростом урбанизации в стране. Родным этот язык становится и для молодого поколенияв некоторых сельских районов, однако число тех, для кого это единственный известный язык, было и остается небольшим.
С получением Папуа — Новой Гвинеей самоуправления, а затем и независимости этот язык занял ведущие позиции во всех официальных сферах. Роль ток-писина в новогвинейском обществе хорошо характеризует следующее сообщение газеты «Пост-Курир» (1977 г.) о встрече премьер-министров Папуа — Новой Гвинеи и Японии: «В ходе переговоров м‑р Сомаре, великолепно говорящий по-английски, пользовался пиджином. Секретарь по иностранным делам, м‑р Тони Сиагуру, переводил пиджин на английский, а японский переводчик, в свою очередь, переводил для м-ра Фукуды. Как сообщил позднее официальный представитель ПНГ, м‑р Сомаре решил пользоваться пиджином, поскольку может лучше выразить на нем свои мысли».
Языком средней и высшей школы в стране является английский; он воздействует и на ток-писин культурной элиты, но посткреольский континуум в Папуа — Новой Гвинее не сложился. 

2.3. Креольские языки и генетическая классификация 
Фонетические соответствия между языком-лексификатором и радикальным креолом далеки от регулярности, ср. передачу английского дифтонга в ток-писине и сарамакка то как o (ó), то как u (ú):
английский	ток-писин	сарамакка
bone	bun	bónu	‘кость’ 	(10)
nose	nus	núsu	‘нос’ 	(61)
smoke	smok	sumúku	‘дым’ 	(78)
stone	ston	sitónu	‘камень’ 	(81)

То же и в португальском компоненте словаря сарамакка, ср. судьбу ударного и безударного e в словах dente > tánda ‘зуб’ (89) и quente > kéndi ‘теплый’ (93).
В стословном списке немало свидетельств того, что создатели пиджина, весьма приблизительно восприняв форму некоторой частотной единицы целевого языка, наполняли ее столь же приблизительной с точки зрения лексификатора семантикой. В родовом значении ‘птица’ (6) в обоих языках используются единицы, имеющие в лексификаторе более конкретную семантику. Глаголы ‘сидеть’ (74) и ‘стоять’ (79) восходят к приказам sit down!, stand up!. Угроза убить со стороны носителя языка-лексификатора обычно заканчивалась лишь нанесением побоев, поэтому неудивительно, что глагол kilim приобрел в ток-писине значение ‘бить’, в значение же ‘убить’ (43) используется mekim i dai (букв. «сделать мертвым») или же kilim i dai («избить до смерти’). Этимоном для слова со значением ‘полный’ (32) послужило выражение full up ‘переполненный, битком набитый’. Вопросительные местоимения восходят к готовым фразам: wanem (< what name?) ‘что’ (96) и husat (< who’s that?) ‘кто’ (98). В ситуации складывания пиджина коммуникативная потребность в понятии ‘готовить пищу’ появляется раньше, чем в глаголе ‘жечь’, неудивительно, что способ выражения второго понятия (12) восходит к первому (kukim < cook, ср. paya i kukim haus ‘пожар сжег дом’). Обозначение единичного объекта может восходить к форме множественного числа, если таковое более употребимо (ТП ‘зуб’ (89) — tit < teeth, СМ ‘ухо’ (21) — jési < ears). Специфика контактной ситуации проявляется в том, что «эталон», доступный первым носителям пиджина, часто оказывается далеким от нормативного языка-лексификатора. Носители последнего в процессе коммуникации широко использовали метафору, часто пейоративную, создатели же пиджина «вычисляли» семантику исходя из общечеловеческих допущений и понятийной структуры собственных языков, не осознавая ни метафоричности, ни пейоративности. К результатам этого процесса в стословном списке относится наполнение внешней оболочки стандартного английского имени Mary семантикой «женщина вообще» (99). Сходных единиц немало и за пределами стословного списка, ср. manki ‘мальчик, непрошедший обряда инициации’ (из monkey ‘обезьяна’), bagarapim ‘сломать, испортить, вывести из строя’ (из сленгового bugger up ‘загубить, испортить’ от bugger ‘заниматься содомией’).
Стословный список хорошо иллюстрирует способ, каким развивающийся язык «набирает» лексикон. Здесь широко представлены единицы со значительным расширением семантики, в обоих языках одинаково выражаются единицы ‘кусать’ (7) и ‘есть’ (23), ‘кора’ (3) и ‘кожа’ (75), при необходимости вносится конкретизация: так, собственно ‘кора’ может «уточняться» как skin bilong diwai и páu kákísa (ср. № 90, ‘дерево’: ТП diwai, СМ páu). Такого рода «уточнения» возможны и для других единиц стословного списка, но их параллели находятся за его пределами. Так, в ток-писине gras, sit и skru «сохраняют» значения этимонов (‘трава’, ‘экскременты’ и ‘винт, винтовое соединение’, откуда ‘сустав’), а для значений ‘перо’ (27), ‘волосы’ (36), ‘пепел’ (2), ‘колено’ (44) возможны «уточненные» номинация gras bilong pisin (букв. ‘«трава» птицы’), gras bilong het (букв. ‘«трава» головы’), sit bilong paia (букв. ‘«экскременты» огня’), skru bilong lek (букв. ‘сустав ноги’). Очевидно, первоначально у этих и подобных единиц было лишь то узкое значение, в котором имелась коммуникативная потребность на стадии раннего пиджина (‘есть’, ‘кожа’, ‘трава’ и т. п.).
В развивающемся пиджине нужда в обозначении культурных артефактов могла возникнуть раньше, чем появились стандартные способы именования многого из того, что компаративисты вполне обоснованно относят к базисной лексике. В результате в ток-писине этимонами для представленных в стословном списке единиц ‘сердце’ (40) и ‘рог’ (41) послужили слова со значением ‘часы’ и ‘гребенка’, ср. еще banis (из англ. fence) ‘забор’, а также ‘грудная клетка, ребро’. 
Следует иметь в виду, что многие случаи экзотической с точки зрения языка-лексификатора компоновки сем в одну лексему обязаны своим существованию не столько метафорическому расширению значения, сколько устройству понятийной структуры субстратных языков. Например, объединение сем кора и кожа в одной лексической единице — вполне стандартное явление для многих языков Африки и Океании, так что слова skin и kákísa, на ранней стадии формирования соответствующих языков употреблявшиеся в значении ‘кожа’, в сознании носителей складывающихся языков уже с самого начала обозначали также и кору дерева. В других случаях семантика единого понятия языка-лексификатора с точки зрения структуры субстратных языков оказывалась недопустимо обобщенной в сравнении с понятийной структурой субстратных языков, и, несмотря на предельную словарную бедность раннего пиджина, в нем появлялись излишние на взгляд европейца «дублеты». Так, характерное для ток-писина противопоставление инклюзивного местоимения yumi эксклюзивному mipela фиксируется уже в раннем бичламаре [Беликов 1998: 66—69], при этом «строительный материал» для материализации субстратной семантики берется из языка-лексификатора (you, me, fellow). Ярче всего субстратный характер семантики креольских языков проявляется в хорошо структурированных лексических подсистемах. Вот один пример: создатели ток-писина усвоили внешние оболочки английских слов brother и sister, но наполнили их более привычным содержанием: brata переводится как ‘брат (мужчины), сестра (женщины)’, а susa — как ‘брат (женщины), сестра (мужчины)’. Сходным образом дело обстоит и с грамматическими элементами, формально восходящими к лексификатору, но содержательно отражающими структуру субстратных языков, например, суффикс транзитивности ‑im в ток-писине (19, 33, 39, 72) восходит к английскому местоимению him ‘его’, но содержательно соответствует рефлексам праокеанийского *‑aki в родных языках большинства создателей контактного языка. Выбор между транзитивной и нетранзитивной формой глагола (да и вообще его употребление) обусловлен концептуальной структурой мира океанийцев и часто далек от того, как употребляется в лексификаторе формальный этимон. Например, глагол dring(‑im) ‘пить’ в словосочетании dring susu ‘сосать грудь’ оказывается непереходным и выступает в бессуффиксальной форме, поскольку susu ‘грудь’, не поглощаясь в процессе «питья», не является прямым объектом. В других контекстах это переходный глагол: dringim sup ‘есть суп’, dringim suga ‘жевать сахарный тростник’, dringim smok ‘курить’.
Итак, для обоих рассматриваемых языков связь с английским бесспорна, но какова она? В рамках собственно компаративистики проблема родственных связей креолов практически не обсуждается, зато среди креолистов начиная с 1950‑х годов идет непрерывная дискуссия на эту тему. Д. Тейлор возродил идеи Г. Шухардта о двойном родстве креольских языков, утверждая, что от одного «родителя» они получают в наследство словарь, а от другого — грамматику [Тейлор 1972: 492]. Родство первого типа он предлагал называть генетическим, а родство второго типа — глубинным (basic). Р. Холл [1972] и У. Вайнрайх [1972] не видели достаточных оснований для противопоставления креолов языкам иного генезиса и настаивали на индоевропейском характере вест-индских креолов. Структурное, а иногда и материальное сходство в грамматике англо‑ и франкокреольских языков Антильских островов Р. Холл объяснял в первую очередь схожим африканским субстратом, а У. Вайнрайх — конвергентными процессами. Р. Томпсон [1972] даже выдвинул гипотезу о родстве всех креольских языков между собой и возможности возвести общекреольскую грамматику к раннему португальскому морскому пиджину, а через него — к средневековому средиземноморскому пиджину, известному как сабир, или лингва-франка. Происходившая при этом многократная смена основной части словаря при сохранявшейся в основном неизменной грамматической структуре получила наименование релексификации. Противники теории релексификации считали креолы специфическим результатом эволюции соответствующих романских и германских языков; для объяснения структурных отличий от португальского, французского, голландского и других участвовавших в этом процессе языков был введен термин реграмматикализация, под которой понималась смена грамматики при сохранении словаря. Дискуссия о родственных связях креольских языков продолжается по сей день, ее участники находят все новые аргументы и контраргументы. Начиная с конца 1970‑х акцент сдвинулся на обсуждения генезиса грамматических систем; традиционным точкам зрения была противопоставлена гипотеза биопрограммы Д. Биккертона [1977, 1981, 1988], согласно которой важнейшие структурные характеристики «подлинных» креолов, восходящих к ранним нестабильным пиджинам, имеют своим истоком генетически обусловленные принципы устройства человеческого языка.
Конечно, ни «глубинное родство» по Тейлору, ни «грамматическое родство» языков, прошедших релексификацию, с точки зрения сравнительно-исторического языкознания родством не называется. Является ли родством связь креольского языка с его лексификатором — вопрос непростой. Для выявления родства компаративистика требует регулярности фонетических соответствий, в первую очередь на основном словарном фонде, причем отсеиваются любые заимствования, в том числе и из родственных языков; сходство грамматических формантов желательно, но совсем не обязательно; степень родства между языками принято оценивать по числу закономерных совпадений в списке Сводеша (опять же, без учета заимствований).
Сложности начинаются с отделением исконной лексики от заимствований; чтобы это сделать, исследователь должен располагать детальными сведениями о составе лексикона контактного языка на тот момент, с которого он склонен отсчитывать его историю как самостоятельной языковой системы. Ясно, что нативизировавшийся или расширенный пиджин являются таковыми, но их диахроническая ретроспектива континуальна вплоть до начальной стадии возникающего пиджина, когда его фонетика и лексика не сложились еще в устойчивую систему. Достаточно полные сведения о словарях стабильных пиджинов немногочисленны, но имеющиеся данные однозначно указывают: эти языки не располагают всеми единицами списка Сводеша. На достаточно позднее появление ряда базисных слов указывает и типологический анализ лексикона ряда независимо возникших креолов [Беликов 1987]. На рассматриваемом материале весьма вероятно позднее появление единиц ‘колено’ (45) и ‘кровь’ (9); первое в ток-писине обозначается перифрастически, а в сарамакка заимствовано из нидерландского knie; второе в обоих языках заимствовано, соотвественно, из нем. Blut и нидерл. bloed (если слова креолов возводить к англ. blood, придется постулировать неожиданный и нигде более не отмеченный переход [Λ] > [u]).
Другой вопрос: насколько правомерно сопоставлять контактные языки с нормативными вариантами лексификаторов. Эталонами при создании пиджинов были не они, а их диалектно и жаргонно окрашенные «родственники», стословные списки которых могли иметь свою специфику. Соотношение слов pluma и pena в нормативном португальском известно: преобладает второе, в двуязычных словарях оно всегда оказывается первым, изредка единственным переводом слов типа feather, перо и т. п., однако мы не знаем, каково было положение в территориальных и социальных вариантах португальского языка XVI—XVII вв., служивших лексификаторами для контактных языков. Между тем, ставим ли мы «плюс» при сопоставлении срм. puúma (27) с его португальским эквивалентом, зависит именно от этого.
При анализе единиц save (45) и pikinini (73) в ток-писине велик соблазн не считать их восходящими к языку-лексификатору. Соответствующие слова находятся на периферии общеанглийского словаря, о чем говорят и колебания в орфографии: savvy~savvey ‘понимать’ и pickaninny~picaninny ~piccaninny ‘негритенок’ (часто воспроинимается как «неполиткорректное»), оба имеют иберороманскую этимологию; по Вебстеру, первое фиксируется с 1785, второе — с 1653 г. Однако не исключено, что в жаргонах английских моряков Нового времени оба слова входили в основной словарный фонд и именно из этого регистра проникли в «общий» словарь. Соответствующие единицы имеются во всех англокреольских языках Атлантики в значении ‘знать’ и ‘маленький’ и/или ‘ребенок’; их первоисточником явно служил португальский пиджин, но дальнейшее направление воздействия установить здесь невозможно (в английский морской жаргон через английские пиджины или наоборот). Что касается тихоокеанских креолов, здесь все ясно: оба слова в значениях ‘знать’и ‘ребенок’ отмечены в прибрежном тихокеанском пиджине середины XIX в. и представлены во всех его потомках (ток-писин, бислама Новых Гебрид, пиджин Соломоновых островов, брокен Торресова пролива, североавстралийский криол) [Clark, 1979; Беликов 1998: 66—68]. Таким образом, save (45) ток-писина соответствует savvy лексификатора, как и pikinini в значении ‘ребенок’, однако то же слово в значении ‘семя’ (73) — инновация ток-писина, призванная заполнить лексическую лакуну раннего пиджина.
Ясно, что лексикостатистические сопоставления контактных языков и их лексификаторов — известная условность, но если по возможности аккуратно такие подсчеты произвести, то английский окажется в равной степени лексически близким ток‑писину и другим германскими (около 70 % совпадений), а уровень близости ток‑писина с датским или немецким на 20% ниже. Попарные сопоставления между английским, русским и таджикским дают 27—32 %, а сравнение ток‑писина с русским и таджикским — 20—21 %. «Не зная истории формирования неомеланезийских языков [англокреольских языков юго-запада бассейна Тихого океана], подобную картину можно проинтерпретировать единственным образом: пранеомеланезийский отделился от общеиндоевропейского ранее расхождения между собой остальных групп ‹…› Существенная близость неомеланезийского словаря к германскому — результат сильного и длительного английского влияния» [Беликов 19911:103—104].
Существенно отметить, что «английский» («германский», «индоевропейский») характер знаменательных и служебных морфем радикальных креолов касается в первую очередь плана выражения. Структуры значений отдельных лексических и грамматических единиц, как и структуры семантических полей, повторяют в контактных языках не соответствующие структуры языков-лексификаторов, а структуры субстратных языков. В таких условиях связь креольских языков с лексификаторами не хочется называть генетической.

Часть 3. Смешанные языки
3.0. Вводные замечания
В предыдущем разделе говорилось, что исходным пунктом конвергенции, приводящей к возникновению креольских языков, служат начальные стадии формирования ситуации двуязычия, когда более заинтересованная в коммуникации сторона не стала продвигаться в освоении языка партнеров далее первого шага, поскольку минимальные коммуникативные задачи были решены. Другие типы контактных языков являются продуктом полноценного двуязычия. Относительно недавно они получили общее наименование «переплетенные» (intertwined) языки [Arends et al. 1994]. Все эти языки представляют собой результат конвергенции языковых традиций, находящихся в очень далеком родстве или вообще неродственных. При этом в результирующем смешанном языке каждая традиция сохранилась в отчетливо опознаваемом виде.
Как известно, функциональный спектр естественных языков различен, но пока непрерывность некоей культурно-языковой традиции сохраняется, соответствующий язык продолжает выполнять функции внутригруппового общения и транслятора культуры. В финальной стадии вымирания языка новые поколения его уже не усваивают, он перестает использоваться во внутрисемейном общении, однако для старших он продолжает сохранять символическую ценность и частично остается языком внутригруппового общения. Утрату этой последней, по-видимому, можно считать признаком завершения соответствующей культурно-языковой традиции в ее естественной форме. 
Одни «переплетенные» языки по объему выполняемых функций уступают любым естественным языкам и, в частности, если и используются во внутригрупповом / внутрисемейном общении, то маргинально. Другие в функциональном отношении потенциально не уступают языкам с непрерывной традицией. Рассмотрим эти две группы языков.

3.1. Языки ограниченного функционирования 
Ранее других из числа «переплетенных» языков в научный оборот были вовлечены некоторые цыганские криптолекты, сохранившие собственный основной словарный фонд, но использующие грамматику языка окружающего населения, «греческого, английского, датского, шведского, норвежского, окситанского, французского, испанского, португальского Бразилии, каталанского, баскского, турецкого и западноармянского» [Bakker, Muysken 1994: 47]. Функционально эти «языки», вроде бы, соответствуют искусственным тайным языкам типа офенского, близка и их структура, ср. пример из текста на англоромани, записанного в конце XIX в. [Bakker, Muysken 1994: 41]:
Palla 	bish 	besh-es 	apopli 	the 	Beng 	wel’d 	and 	pen’d: 
Через 	20 	лет-мн. 	снова 	опр	Дьявол 	пришел 	и 	сказал: 
Av 	with 	man-di.
пойдем 	с 	я-дат
Генезис таких цыганских «языков» не вполне ясен; по-видимому, их все же можно считать искусственными образованиями в том смысле, что неизвестная окружающим лексика намеренно сохранялась с конспиративными целями. Только что приведенный пример, будучи фрагментом сказки, может использоваться как контраргумент: раз существует фольклор, значит, язык не только достаточно развит функционально, но и служит средством трансляции культурной традиции. 
Однако, во-первых, об аутентичности текста можно говорить, лишь зная мелкие детали, сопровождавшие его порождение, поскольку в число полевых записей не так уж редко попадают тексты, сконструированные специально для исследователя или же самим исследователем и естественным образом никогда не порождаемые. 
Во-вторых, собственный фольклор может существовать и в таких языках, искусственный характер которых не вызывает сомнений, ср. приводимые В. Д. Бондалетовым образцы песенного творчества на офенском «языке» владимирских коробейников, масовском «языке» одоевских торговцев, жгонском «языке» костромских шерстобитов [Бондалетов 1974: 78—81]; «на спор» на эти «языки» могли переводиться и общерусские песни [Бондалетов 1974: 19].
Символическая ценность языков типа англоромани как средства выражения групповой идентичности и их использование в этнически однородной среде также мало о чем говорит, поскольку то же самое характерно и для языков заведомо искусственных. Мало того, в определенных стереотипных ситуациях употребление искусственного языка было, по-видимому, обязательным. Ср. описание ситуации проводов офеней в дорогу, которую этнограф назвал бы совершением обряда перехода из мира своих во внешний мир чужих: «Хозяин ‹…› распоряжаясь угощением ‹…› выражается уже на искусственном офенском языке: „Поханка, привандай масыгам гомыры похлябе ‹…›“» [Голышев 1880].
В пользу искусственности языков типа англоромани у нас есть лишь один довод: существенная, возможно, ведущая, роль функции сокрытия информации в их функциональном спектре. К сожалению, среди многочисленных параллельно формировавшихся парацыганских языков ни для одного не засвидетельствована стадия их появления. Тем не менее можно предложить гипотетический сценарий, повторявшийся, на мой взгляд, при возникновении каждого из них. Цыганский социум становился полностью двуязычным, при этом этнический язык подвергался очень значительной интерференции. Доминирующий в обществе язык использовался как язык семьи, так что очередное поколение становилось двуязычным с детства. На этой или близкой стадии находятся сейчас те цыганские сообщества, где этнический язык еще функционирует. За этническим цыганским сохраняется лишь конспиративная функция, в семье он используется мало, очередное поколение в раннем детстве усваивает лишь доминирующий язык. Для реализации конспиративной функции это поколение, взрослея, специально (то есть искусственно) осваивает лишь цыганскую лексику. 
С точки зрения младших поколений нет разницы в усвоении такого рода «языка» и тайных «языков» типа офенского. Однако «в критичекой точке» эволюции всякого парацыганского языка старшее поколение еще владело рудиментами грамматики этнического языка, и его цыганский лексикон был богаче, чем у младшего. Важно отметить, что отмирающий этнический язык был насыщен заимствованиями, но и недавно заимствованная из английского (испанского и т. д.), и неанглийская (неиспанская и т. д.) часть его лексикона передавалась от поколения к поколению естественным путем. Цыганская же лексическая подсистема представляет собой результат эволюции непрерывной языковой традиции, в конечном счете восходящей к праиндоевропейскому. 

3.2. Функционально неограниченные языки

Заголовок этого раздела не должен вводить в заблуждение: во-первых, речь пойдет о языках, обслуживающих лишь повседневное общение (но в недавнем прошлом — в масштабе языковой истории человечества — все языки были таковы), во-вторых, даже такая функциональная неограниченность для ряда рассматриваемых ниже языков осталась в прошлом. Так, медновский язык практически уже мертв, но это никак не связано с его гетерогенным происхождением. Отличие этих языков от парацыганских в том, что в их истории были (или могли быть) периоды, когда для значительной части своих носителей они были единственными родными или даже единственными известными на протяжении жизни. Вероятно, именно такова была ситуация с медновским языком в конце XIX — начале XX века.
Все эти языки обязаны своим происхождением ситуации массового билингвизма, но их естественно подразделить на два типа: одни сложились эволюционным путем, постепенно, «сами собой», другие же возникают спонтанно и явно несут на себе печать искусственного вмешательства своих носителей. 

3.2.1 Языки эволюционного генезиса

Язык эйну используется во внутригрупповой коммуникации небольшой этнической общности, живущей на востоке Китая в ряде пунктов вдоль южной ветви Великого шелкового пути от Кашгара до Хотана (на значительном расстоянии не только от персидско-таджикского региона, но и от ираноязычного ареала в целом). Все эйну двуязычны, еще в детстве усваивают уйгурский язык, которым они пользуются при любых внешних контактах. С фонологической и грамматической точек зрения язык эйну вполне укладывается в рамки уйгурского, диалектом которого он одно время считался. Характерно, например, сингармонически обусловленное распределение заимствованных из уйгурского показателей: ‑lar/‑ler (мн. ч.), ‑da/‑de/‑ta/‑te (локатив), ‑raq/‑rek (сравнительная степень) и т. д. [Lee-Smith 1996b: 856], ср.:
		эйну 	уйгурский
	xana‑da	öj-de	‘в доме’
	šeb‑de	keč‑te	‘ночью’
	xurd‑raq	kičik‑rek	‘меньше’
	kemte‑rek	az‑raq	‘моложе’
Хотя практически все служебные морфемы эйну функционально и материально соответствуют уйгурским, взаимопонимание между двумя языками исключено в силу доминирования в эйну персидской лексики. Из 24 единиц стословного списка, встретившихся в процитированной работе, 15 персидских (uštur ‘живот’, kalaŋ ‘bольшой’, xor- ‘есть’, atεš ‘огонь’, sεr ‘голова’, bisjar ‘много’, kox ‘гора’, šεb ‘ночь’, nis ‘нет’, jεk ‘один’, kεs ‘человек’, xurd ‘маленький’, saŋ ‘камень’, du ‘два’, ab ‘вода’) и 6 уйгурских (mεn ‘я’, awu~εwu / ašu~εšu ‘тот’, bu ‘этот’, sεn ‘ты’, nimε ‘что’, kim ‘кто’). Несмотря на ярко выраженную агглютинацию и сингармонизмом, эйну придется признать индоевропейским (а именно, иранским) языком. Если воспользоваться 35-элементным списком Яхонтова, соотношение иранских и тюркских элементов будет 6:6 (к подчеркнутым иранским добавится отсутствующее у Сводеша bad ‘ветер’).
Генезис эйну вполне ясен: персидский идиом, на протяжении многих столетий испытывавший сильную тюркскую интерференцию, в конце концов почти лишился исходной грамматики и половины базовой лексики. Происхождение тех или иных элементов языковой структуры эйну практически всегда очевидно, однако способ формирования из них единой системы характерен только для этого языка, и вопрос о его генетической принадлежности остается неопределенным; имея полный стословный список, формального его решить будет просто, но любое решение вызовет и у иранистов, и у тюркологов известное неудовольствие.
В ряде «переплетенных» языков граница между гетерогенными структурными компонентами проходит в пределах грамматики. Формально вопрос об их генетической принадлежности решается достаточно легко, но представленные в этих языках способы смешения языковых традиций кажутся любопытными.
В языке хэчжоу (китайская пров. Ганьсу) большинство знаменательных морфем китайские, противопоставлены три тона (и фонетические соответствия с китайским, кажется, достаточно систематичны). Что касается служебных морфем, то в плане выражения они также в основном китайские, но функционируют вполне по-алтайски. «В концептуальном отношении хэчжоу — уйгурский язык. ‹…› Это выражается в принципах, управляющих порядком слов, и в том, как именное и глагольное словоизменение отражает уйгурское» [1996c: 872]. Ср. перевод фразы Чем ты их будешь угощать? на три языка, где структурные различия между хэчжоу и уйгурском сводятся к наличию в последнем личного показателя при глаголе, дублирующего подлежащее [Lee-Smith 1996c 868]:
кит:	Ni 	yong	šeme 	žaotai 	thamen?
	ты 	использовать	что	угощать	они
хчж:	Ni 	tham-xa	šima-la	khuε̃tε-li?
уйг:	Sεn	ular-ni	nimε bilεn	küt-mεkči-	-sεn?
	ты 	они-OBJ	что INSTR	ждать-INTENTION	-2ед.
	(букв.: ‘Чем ты их ждешь?’)
Формально говоря, хэчжоу — сино-тибетский язык, причем близкий к китайскому. 
Сходным образом устроены языки вутун (пров. Цинхай) и тангванг (пров. Ганьсу). «Вполне вероятно, что на территории Китая существует еще несколько таких языков» [Lee-Smith 1996a: 846].

3.2.2 Спонтанно созданные языки
Только что рассмотренные языки «исторически сложились», и если бы мы имели несколько исторических срезов их предшественников, то явно могли бы проследить постепенное возрастание доли одного из присутствующих в них гетерогенных компонентов. Им противопоставлены языки, история становления которых заняла максимум несколько десятков лет; при этом они именно были созданы своими носителями. 
В отношении языка медиа-ленгва (центральный Эквадор) совершенно очевидно, что лексически — это ответвление испанского, но, даже не вникая в суть его агглютинативной морфологии и синтаксиса, еще более очевидно, что это всего лишь язык кечуа с испанским наполнением, ср. следующий пример [Muysken 1997: 365; ас — аккузатив, nm — номинализатор, bn — бенефактив, pr — прогрессив, 1 — 1‑е лицо]:
мдл:	Unu 	fabur-ta 	pidi-nga-bu 	bini-xu-ni
кеч:	Shuk 	fabur-da 	maña-nga-bu 	shamu-xu-ni
	одно 	одолжение-ас	просить-nm-bn 	приходить-pr-1
исп:	Vengo 	para 	pedir 	un 	favor
рус:	Я пришел, 	чтобы 	попросить 	об одном 	одолжении
Хотя родство представленных здесь индоевропейских языков (испанского и русского) в этом примере не прослеживается, их структурная противопоставленность другой паре языков видна вполне наглядно. Будучи языком исключительно внутрисемейного общения, медиа-ленгва функционально схож с эйну, но при внешних контактах его носители пользуются обоими «исходными» языками.
Этот язык возник в начале XX в. после постройки железной дороги Кито—Гуаякиль (1909); молодежь, получившая возможность работать по найму, активно осваивала престижный испанский язык, до того слабо распространенный среди сельского индейского населения. «Прототип» медиа-ленгва, вероятно, представлял собой своеобразную манеру общения, ставшую символом групповой идентичности определенной части молодежи, воспринявшей элементы городской культуры и противопоставившей себя традиционному кечуанскому обществу. Типологические параллели хорошо известны, однако обычно членство в такого рода социальных группах (и использование их атрибутики) имеет возрастные ограничения. Здесь же часть «новых кечуа» мигрировала в города, где ассимилировалась в языковом и культурном отношении с испаноговорящими эквадорцами, а те, кто остался в традиционных местах обитания, обрели (по крайней мере в собственных глазах) более высокий социальный статус. Новый язык, символ этого статуса, стал главным средством внутригруппового общения. В рамках этого социума «сейчас для части детей первым выученным языком становится испанский, родным языком некоторых стариков является кечуа, но родной язык среднего поколения — медиа-ленгва. На медиа-ленгва говорят все, но только в пределах своего сообщества» [Muysken 1997: 374].
Из числа таких языков наиболее экзотически выглядит мичиф, распространенный по обе стороны американо-канадской границы, в основном в Сев. Дакоте и Саскачеване. Он возник в начале XIX века среди потомков от браков индейских женщин с французскими торговцами мехами, называвшими себя voyageurs. Для нескольких сот своих носителей мичиф — родной язык и часто единственный, который был им известен в детстве. Сейчас все говорящие на мичифе двуязычны и владеют английским, заимствования из которого проникают в современный мичиф. Вклад в мичиф алгонкинского языка кри, французского и английского иллюстрируется следующим примером [Bakker, Papen 1996: 1174]: 
Un vieux opahikê-t ê-nôhcihcikê-t, êkwa un matin ê-waniskâ-t ahkosi-w, but kêyapit ana wî-nitawi wâpaht-am ses pièges. Sipwêhtê-w. Mêkwat êkotê tasîhkê-t, une tempête. Maci-kîsikâ-w. Pas moyen si-misk-ahk son shack. Wanisi-n.
‘Один старик был-охотником, охотился и однажды утром проснулся, заболел, но все же он хотел-идти-смотреть свои ловушки. Он пошел. Тем-временем там, [пока-]он-был-занят, [случилась] буря. Плохо-распогодилось. Нет способа найти-ему его хижину. Он-потерялся’.
Носители языка не могут выразиться на нем иначе, поскольку ни французские глаголы, ни существительные кри большинству из них неизвестны. «Коротко говоря, мичиф — язык с французскими существительными, числительными, артиклями и прилагательными, в то время как глаголы, указательные местоимения, послелоги, вопросительные слова происходят из кри» [Bakker, Papen 1996: 1172]. В разных общинах доля французских существительных колеблется от 83 до 94%, а глаголов кри — от 88 до 99% [Bakker, Muysken 1995: 45]. В действительности к кри восходит вся сложная глагольная система языка, а грамматически малонагруженные в тексте имена — французские. Регулярность звуковых соответствий между мичифом и французским, равно как и между мичифом и кри, сомнению не подлежит. Остается выяснить, чей вклад в базисную лексику «основнее». Тут мы совершенно неожиданно оказываемся заложниками частеречной структуры стословного списка. Хотя известно, что глаголы заимствуются куда реже имен, семантические сдвиги у глаголов — явление вполне обычное. Вероятно, в связи с этим в стословном списке преобладают имена: на 54 существительных приходится 19 глаголов и 15 прилагательных, значит, французский компонент в мичифе автоматически становится более приоритетным. И в самом деле, подсчеты по словарю мичифа [Laverdure, Allard 1983] с привлечением в случае лакун других материалов (эквивалент № 11, breast, установить не удалось) дают 68 совпадений с французским 100-словным списком (для 17 из них имеются дублеты из кри); по 35‑словному списку Яхонтова — 26 совпадений (6 дублетов). Список приведен в Приложении. 
Так же, как и среди языков эволюционного генезиса, в этой группе встречаются «переплетенные» языки, граница между гетерогенными структурными компонентами которых проходит в пределах грамматики. 
В генетической принадлежности медновского языка к алеутской ветви эскалеутской семьи, говоря формально, сомнений быть не может; особенно близок он к вымершему диалекту острова Атту. «От аттуанского диалекта алеутского языка медновский сохранил двухпадежную систему имени, притяжательные окончания, всю систему глагольного и именного словообразования, послелоги и указательные слова, часть зависимых глагольных форм, некоторые специфические алеутские конструкции. Из русского языка взяты словоизменительная парадигма глагола в индикативе и императиве, аналитический способ выражения будущего времени, отрицательная частица, инфинитив, значительная часть синтаксических конструкций и структур. При этом корни слов, за исключением тех, что заимствованы из русского языка во все алеутские диалекты [а также недавних новых культурных заимствований, — В. Б.], по происхождению алеутские» [Головко 2002: 26]. Вот фрагмент текста, хорошо иллюстрирующий структуру языка [Golovko, Vakhtin 1990: 118—119, «русский компонент» записан кириллицей]:
Тысяча девятьсот двадцать четвёрты года я ag–ал Mīdnam ila. Aba-qalī-ла-я када вуяна-х tin [=себя] аyugn-ил. И вот я man akītax aba-ю. Пенсия–m kuga ū-ю, и всё равно я abā-ю. Ну, aníyun у меня тоже qalagíit. Ну, huzúŋi они aŋunā-ют щас. Ígluŋ у меня ū-ют.
‘Я родилась в 1924 году на острове Медном. Работать-начала я, когда война началась. И вот я с того-времени работаю. Пенсию получаю, и всё равно я работаю. Ну, детей у меня тоже много. Ну, все они большими-становятся сейчас. Внуки у меня есть’.
Для внешнего мира медновский язык был открыт Г. А. Меновщиковым [1964]. Являясь очевидным продуктом достаточно полноценного русско-алеутского двуязычия, он, скорее всего, возник в среде креолов (так в Русской Америке называли потомков от браков русских промышленников с алеутками) как символ новой этничности, отличной и от алеутской, и от русской; где и когда это произошло, остается неясным. С целью добычи морских котиков алеуты и креолы с начала XIX века селились на находившихся в юрисдикции Российско-Американской компании Северных Курилах и прежде необитаемых Командорских островах, туда же перебралась часть аборигенного населения Русской Америки после ее продажи США (1867). Когда Северные Курилы отошли к Японии в обмен на Южный Сахалин (1875), жившие там алеуты и креолы переселились на Командорские острова. Детали всех этих демографических процессов неизвестны; новый язык мог зародиться на Медном, но мог быть и принесен туда какой-то метизованной группой. 

3.3. Институционализованное смешение кодов

В контексте обсуждения смешанных языков иногда упоминается так называемый «язык» кормакити, это язык христиан-маронитов, поселившихся на Кипре во времена Крестовых походов, названный по поселку на северо-западе острова. В основе кормакити лежит вариант арабского, отдельными чертами фонетики и морфологии сближающийся как с сиро-ливанскими, так и с месопотамскими диалектами, кроме того, имеются следы арамейского влияния. Исконные способы выражения значительного числа понятий в нем утратились, и для их обозначения используются лишь грецизмы. Все жители Кормакити с детства свободно владеют греческим; Б. Ньютон, первым привлекший внимание к этому языку, описал негреческую речь маронитов как регулярное смешение арабского и греческого, при этом арабский лексический компонент текста оформляется арабскими же грамматическими средствами, а греческий — греческими [Newton 1964]. Сам Ньютон описал эти тексты как манифестацию смешанного языка с «двойной» грамматикой, но гораздо более оправданной представляется интерпретация их как смешения кодов. 
В пользу такого решения говорит и описание кормакити, выполненное А. Боргом [Borg 1985; 2004], согласно которому это семитский язык, подвергшийся сильному воздействию греческого, в первую очередь в области лексики. Проблему, однако, нельзя считать разрешенной: Борг, не получив допуска в Кормакити, работал с информантами диаспоры; как семитолога его интересовала структура языка, а не его функционирование. 
В чем же могла быть причина экзотического решения Ньютона? Разумеется, ситуация переключения и смешения кодов была ему хорошо знакома. Но в европейской традиции глубоко укоренилось представление, что «в идеале» текст должен быть одноязычным; это выражается, например, в том, что в норме авторский художественный текст одноязычен, отступления (типа макаронической поэзии) всегда рассчитаны на некий особый эффект. Однако такое требование «чистоты» текста для многоязычных обществ далеко не универсально, мало того, в ряде культур определенные типы текстов должны быть многоязычны: «В классических пьесах Калидасы, Бхасы и других языки распределяются по социальному принципу: цари и знатные господа говорят на санскрите, знатные дамы — на шаурасени, простолюдины на магадхи, женщины поют на махараштри» [Елизаренкова 1990: 391]; на юге Индии существует сходная традиция включения санскритских фрагментов в тамильский текст [Андронов 1983: 39]. В ситуации всеобщего двуязычия, сопряженного с диглоссией, когда за пределами чисто бытовых коммуникативных ситуаций использовался исключительно греческий, переключение и смешение кодов является естественной повседневной практикой. В этом случае адаптация греческой лексики в арабский как стопроцентно освоенных заимствований вряд ли облегчила бы процесс общения, мало того, негреческое грамматическое оформление соответствующей лексики могло восприниматься как неестественное. 
Иными словами, традиционная внутригрупповая коммуникация в Кормакити вполне могла представлять собой институционализованное смешение кодов: греческая лексика получала греческое грамматическое оформление не потому, что иного не позволяла система языка, а поскольку существовала традиция порождения двуязычных текстов. 
Существует интересная параллель сознательного выбора стратегии смешения кодов как средства самовыражения вновь складывающейся этничности. В испано-американской среде на юго-западе США под названием Spanglish институализировалась смешанная речь с постоянным переключением и смешением кодов. Письменную фиксацию она получает редко, но широко представлена в средствах массовой информации. В японском документальном фильме о языках национальных меньшинств (Kotoba-no Seikimatsu, NHK ETV, 1998) диск-жокей одной из техасских радиостанций говорит: «Я не задумываюсь о переключении кодов с английского на испанский, с испанского на английский — это тот самый язык второго поколения мексикано-американцев, на котором я говорю с детства», что и демонстрирует на практике, рекламируя в эфире выступления местной группы с двуязычным названием: All right, all right, recordando una vez mas: tomorrow night it's gonna happen en el parque Rosdeo, Tejano Thunder! Be there! ‘Ладно, ладно, напоминаю еще раз: завтра вечером это случится в парке Росдео, «Техасский гром»! Будьте там!’.

3.4. Выводы
Первоначальное противопоставление коммуникативных средств, использующихся лишь в качестве криптолектов, функционально неограниченным языкам с лингвогенетической точки зрения малорелевантно. 
Более продуктивным кажется противопоставление смешанных языков эволюционного генезиса (включая сюда как криптолекты типа англоромани, так и языки более полного функционирования) спонтанно созданным языкам. При этом первые служат средством поддержания этнической идентичности, что и позволяет им сохраняться в полностью двуязычной среде, вторые же создаются сознательно как один из ярких способов выражения новой этничности, при этом двухкомпонентность языка символизирует двухкомпонентность этноса. 
Оба типа смешанных языков являются серьезным вызовом теоретической компаративистике. В случае со спонтанно созданными языками вывод кажется достаточно очевидным: приходится признать, что возможно скрещение двух прежде независимых языковых традиций. 
Смешанные языки эволюционного генезиса ставят не менее важную проблему: похоже, что язык в процессе своего развития может изменить генетическую филиацию. Вроде бы ясно, что англоромани — разновидность английского языка. Столь же ясно, что его «предшественник» был сильно англизированным индийским языком. Можно, конечно, сделать вывод об отсутствии непрерывной традиции между вторым и первым: индийская традиция в некоторый момент пресеклась, а двуязычные цыгане просто заимствовали определенное количество лексики в свой английский. Но пример языка эйну так не объяснишь. Экзотика эйну в том, что лингвисты застали его в «критической точке», когда оснований предпочесть ту или иную филиацию нет. Случай этот нечастый, но и не исключительный. Филиацию таких находящихся на перепутье языков компаративисты обсуждают редко. Любопытно, что при этом они не всегда «идут на принцип» и могут пренебречь важнейшим постулатом о примате базисной лексики над другими элементами языковой структуры. Если вся грамматическая система и значительная часть лексикона указывают на связи языка в одном, причем совершенно определенном и «чужом» для специалиста в области частного языкознания направлении, идея признать язык «своим» всего лишь на основании данных части лексикона, хотя бы и базовой, вызывает невольное отторжение. 
Наиболее ярким представляется случай с языком ма’а, или мбугу (северо-восток Танзании). «Этот язык обладает системой согласовательных именных классов, а также глагольной системой, характерной для языков банту, причем особая близость обнаруживается с языками асу и шамбала. В то же время основной словарный фонд мбугу, а также личные и указательные местоимения не связаны с банту, но обнаруживает целый ряд схождений с кушитскими языками» [Порхомовский 1982: 215]. В. Я. Порхомовский отмечает, что исследователи по-разному решают вопрос о генетической принадлежности этого языка, при этом ему самому, как афразисту, такой «неправильный» язык трудно счесть кушитским; «представляется более обоснованным отнесение языка мбугу к банту» [1982: 254]. С «бытовой» точки зрения такое решение выглядит обоснованно. Но теоретического обоснования в рамках компаративистики, по-видимому, предложить не удастся. 

Заключение
Подведем итоги.
Примеры, рассмотренные в первой части, иллюстрируют острую необходимость учета конвергентных процессов в традиционно выделяемых семьях языков. «Старые» генеалогические деревья (в том смысле, как это понятие введено в разделе 0), бесспорно, интересны с точки зрения сравнительно-исторического языкознания, но для истории конкретных языков важно понимать, каким образом «старое» дерево превратилось в «новое». Различие этих двух дендрограмм обусловлено конвергентными процессами, и именно совмещение знаний, получаемых компаративистикой и теориями конвергентного развития языков, позволяет вскрыть подлинную историю языковой эволюции. Только на этом пути лингвистика может послужить фундаментом исследования этногенеза. 
В то же время всесторонний учет конвергентных явлений показывает, что во многих случаях построение определенного поддерева имеет чисто таксономический — или, если быть откровенным, — схоластический интерес (см. раздел 1.2 и особенно 1.3). Честнее в таком случае сказать, что данных, которыми мы располагаем, недостаточно для реконструкции исторических процессов. 
Важным выводом из второго и третьего разделов доклада является то, что конвергенция языков происходит не в силу их объективного сходства, а по причине взаимопонятности коммуникантам. В ситуации двуязычия взаимопонятными оказываются и генетически далекие, и вообще неродственные языки. 
Мало того, уровень развития билингвизма теоретически не влияет на возможность конвергенции языков: необходимо только, чтобы степень компетенции билингвов позволяла решать стоящие перед ними коммуникативные задачи. 
Если уровень владения обоими языками достаточно высок (как это, несомненно, было при возникновении мичифа), то каждая из языковых «пратрадиций» прослеживается в результирующем языке вполне отчетливо, по крайней мере на начальных этапах эволюции нового языка. Если же эффективного двуязычия не было, результатом является достаточно причудливая (но по-своему систематическая) смесь типа пиджина, который может перерасти в радикальный креол. В последующей истории при «благоприятных» обстоятельствах ничто не мешает пиджину или радикальному креолу конвергировать со своим языком-лексификатором, «регуляризируя» при этом прежде довольно случайные фонетические соответствия. Синхронно результат может оказаться неотличим от непродолжительного дивергентного развития диалектов, бурная социолингвистическая история останется неизвестной, а оценка генетических связей лексификатора и креола будет покоиться на результатах вторичного (и по сути, случайного) воздействия первого на второй. 
Изложенные факты позволяют сделать два вывода. Во-первых, романокреольские (германокреольские и т. п.) языки не являются подлинно романскими (германскими и т. п.). Во-вторых, реконструкции праязыковых состояний и их последующей эволюции обоснованы далеко не так бесспорно, как это обычно считается: чем более отдаленным является родство языков, тем меньше шансов на то, что мы имеем дело исключительно с дивергентными моделями развития, постулируемыми традиционным сравнительно-историческим языкознанием.
Иногда говорится, что нативизация пиджинов — продукт специфических исторических условий Нового времени. Привести убедительные доводы, что такого рода процессы могли происходить всегда, трудно приведу два неубедительных соображения. 
Диалекты кечуа делятся на две группы — центральные и периферийные, первые находятся в Центральном Перу, на территории, где жили кечуа до начала образования империи инков, вторые распространены на север до южной Колумбии, а на юг — до севера Чили и Аргентины. При этом структура периферийных диалектов упрощена по сравнению с центральными. Известно, что на территории выросшей за несколько десятилетий империи Тауантинсуйю проводилась любопытная национальная политика. Бóльшая часть новых подданных переводилась в особую категория зависимого населения — митмак и переселялась на земли, отдаленные от исконных мест обитания; во вновь осваиваемых районах они составляли до четырех пятых населения [Березкин 1991: 109—112]. Из говоривших на одном языке переселенцев формировались пачаки (сотни семей), объединявшиеся в этнически разнородные варанки (тысячи семей); в пределах варанк, как и во всем Тауантинсуйю, языком общения становился кечуа. Представляется, что взрослое переселяемое население общалось в рамках своей варанки на пиджине, который в дальнейшем нативизировался. 
Другой аргумент касается положения китайского языка (точнее, языков, восходящих к древнекитайскому) в рамках сино-тибетской семьи. В середине 1980-х, когда я вплотную занялся интерпретацией лексикостатистических данных креольских языков и обсуждал возникающие проблемы с С. А. Старостиным, он указывал на два странных обстоятельства, по которым положение китайского среди сино-тибетских напоминало положение ток-писина среди германских: во-первых, лексикостатистически он оказывался противопоставлен всем остальным языкам, во-вторых, для пра-тибето-бирманского реконструировался значительно бóльший объем лексики, чем для этих языков вместе с китайским. Вообще-то ничего удивительного в противопоставленности одного языка другим членам той же семьи нет, но разумный исторический сценарий для данного случая не получался, и Старостин высказал предположение, не возник ли древнекитайский на базе какого-то пиджина, имевшего тибето-бирманскую основу. Насколько мне известно, в публикациях Старостина эта идея не получила развития, но высказывал он ее неоднократно, ср. такое свидетельство: «Откуда появились у древнекитайского языка черты изолирующего строя — вопрос отдельный. С. А. Старостин, например, считает, что они являются результатом пиджинизации» [Барулин 2004: 27].
Тип языковой эволюции определяется языковой ситуацией, в которую вовлечены носители языка: числом используемых языков, наличием / отсутствием генетических связей между этими языками, а также их социальной иерархией в глазах носителей.
При решении ограниченных коммуникативных задач в ситуации зачаточного двуязычия достаточно часто возникают функционально ущербные новые языки — пиджины, складывающиеся из фрагментов различных языковых традиций. В определенных обстоятельствах пиджины могут дать начало и полноценным новым языкам — креолам; в таком случае есть все основания говорить о возникновении новой языковой традиции.
В ситуации устойчивого развитого двуязычия может возникать новый социум, дистанцирующийся от существовавших ранее. В качестве символа складывающейся новой этничности в рамках нового социума в значительной степени сознательно конструируется новый язык как намеренное смешение различных языковых традиций. В том случае, если исходные традиции в результирующем языке представлены достаточно равномерно, этот язык вряд ли можно привязать к одной из «старых» языковых семей, и следует говорить о возникновении новой, «скрещенной» языковой традиции (как в медиа-ленгва, мичифе, и, возможно, в хэчжоу). Если же вклад одной из традиций «относительно мал» (как в случае с медновским языком), от него можно абстрагироваться при соотнесении нового языка с существующими генеалогическими деревьями.
Еще один класс «смешанных» языков представляют собой те, которые в ходе эволюции меняют свою генетическую принадлежность. Как говорилось, такой процесс негласно узаконивается в традиционной компаративистике для близкородственных идиомов. На мой взгляд, принципиальных отличий между перемещением по генеалогическому древу «восточнославянских» диалектов и языка эйну нет. На протяжении своей истории эйну неторопливо «растрачивал» иранские элементы и постепенно заменял их тюркскими. Вероятно, здесь можно говорить о непрерывности языковой традиции, но генетическая квалификация самой этой традиция постепенно изменяется. При достаточной информации последовательный компаративист мог бы даже вести своеобразный мониторинг и выявить момент «перехода количества в качество»: как только в стословном списке число этимологически «новых» элементов превысит число «старых», происходит «диалектический прыжок» языка с одной ветви генеалогического древа на другую.
Говоря о смене генетической филиации, я, естественно, имею в виду тот тип генетического древа, который выше (раздел 0) был назван «новым». В этом смысле язык эйну вот-вот окажется на «новом» тюркском древе. Пока же он продолжает пребывать на иранской ветви индоевропейского древа. Как долго мы будем готовы считать, что его «старая» филиация «объективнее» новой? И как обстоит дело с англоромани? Можно ли считать, что его более ранние варианты (пока английский компонент списка Сводеша уступал индийскому) находились на том же индо-иранском «старом» стволе, что и эйну? И верно ли, что, не собрав стословный список англоромани начала XXI века, мы ничего не можем сказать о его генетической принадлежности? Компаративистика в ее современном виде отвечает безусловным «да». 
Итак, наряду с дивергентными процессами в языковой истории достаточно широко представлены и случаи длительного параллельного развития «недоразошедшихся» контактирующих идиомов, взаимной конвергенции и односторонней конвергенции (инфлукции). Традиционная компаративистика в комплексе с лексикостатическим анализом не всегда дает возможность однозначной ретроспективизации лингвогенетических процессов. Это накладывает существенные ограничения на возможности лингвистики как источника этногенетических гипотез. Насколько продуктивной в этом отношении окажется синтез компаративистики и теории языковой конвергенций, покажет будущее. 

Литература 

Андронов 1983 — Андронов М. С. О некоторых тенденциях развития тамильского языка в новое время // Развитие языков в странах Зарубежного Востока (послевоенный период). М., 1983.
Барулин А. Н. Теории семиогенеза, глоттогенеза и сравнительно-историческое языкознание // Сравнительно-историческое исследование языков: современное состояние и перспективы. М.: МГУ, 2004.
Березкин Ю.Е. Инки : исторический опыт империи. Ленинград, 1991.
Бондалетов В. Д. Условные языки русских ремесленников и торговцев. Вып. I. Условные языки как особый тип социальных диалектов. Рязань: Ряз. гос. пед. инст., 1974.
Бурлак С. А., Старостин С. А. Лингвистическая компаративистика. М.: УРСС, 2001.
Вайнрайх У. О совместимости генеалогического родства и конвергентного развития // Новое в лингвистике. Вып. 6. М.: Наука, 1972.
Виноградов В. А. Функционально-типологические критерии и генеалогическая классификация языков // Теоретические основы классификации языков мира. Проблемы родства. М.: Наука, 1982.
Головко Е. В. Алеутский язык // Языки народов России. Красная книга. М.: Academia, 2002.
Голышев И. Проводы офеней в дорогу из дому для торговли и разговор их на своем искусственном языке // Ежегодник Владимирского губернского статистического комитета. т. 3. Владимир, 1880. [Цит. по: Бондалетов 1974:77.]
Дыбо А. В. Семантическая реконструкция в сравнительно-историческом языкознании // Сравнительно-историческое исследование языков: современное состояние и перспективы. М.: МГУ, 2004.
Дыбо В. А. Язык — этнос — археологическая культура (несколько мыслей по поводу индоевропейской проблемы) // Сравнительно-историческое исследование языков: современное состояние и перспективы. М.: МГУ, 2004.
Елизаренкова 1990 — Елизаренкова Т. Я. Пракриты, ЛЭС Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.
Зализняк А. А. Древненовгородский диалект. М.: Школа «Языки русской культуры», 1995.
Иванов Вяч. Вс. Генеалогическая классификация языков // Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 19901.
Иванов Вяч. Вс. Языки мира // Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 19902.
Иванов Вяч. Вс. Языкознание // Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 19903.
Лисянский Ю. Ф. Путешествие вокруг света в 1803.4.5 и 1806 годах… СПб., ч. I., 1812. 
Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков, М.—Л.: Соцэкгиз, 1938.
Меновщиков Г. А. К вопросу о проницаемости грамматического строя языка // Вопросы языкознания, 1964, № 5.
Народы мира. М.: Советская энциклопедия, 1988.
Основы финно-угорского языкознания (вопросы происхождения и развития финно-угорских языков). М.: Наука, 1974.
Порхомовский В. Я. Проблемы генетической классификация языков Африки // Теоретические основы классификации языков мира. Проблемы родства. М.: Наука, 1982.
Старостин С. А., Пейрос И. И. Реконструкция австрической семьи. Доклад на Научной конференции, посвященной 70-летию выдающегося российского языковеда В. М. Иллич-Свитыча. М., 20—22 октября 2004.
Степанов Ю. С. Языкознание // Большая советская энциклопедия. Изд. 3. Т. 30. М.: Советская энциклопедия, 1977.
Тейлор Д. О классификации креолизованных языков // Новое в лингвистике. Вып. 6. М.: Наука, 1972.
Томпсон Р. Заметка о некоторых чертах, сближающих креолизованные диалекты Старого и Нового Света // Новое в лингвистике. Вып. 6. М.: Наука, 1972.
Топоров В. Н. Сравнительно-историческое языкознание // Лингвистический энциклопедический словарь. М.: Советская энциклопедия, 1990
Трубецкой Н. С. Мысли об индоевропейской проблеме // Избранные труды по филологии. М., 1987. [Первоначально — Trubetzkoy N. S. Gedanken über das Indogermanenproblem // Acta linguistica, 1939, vol. 3.]
Хелимский Е. А. Древнейшие венгерско-самодийские языковые параллели. Лингвистическая и этногенетическая интерпретация. М.: Наука, 1982.
Хелимский Е. А. Самодийская лингвистическая реконструкция и праистория самодийцев // Сравнительно-историческое изучение языков разных семей. Лексическая реконструкция. Реконструкция исчезнувших языков. М.: Наука, 1991.
Холл Р. А. Креолизованные языки и «генеалогическое родство» // Новое в лингвистике. Вып. 6. М.: Наука, 1972.
Черепанов С. Н. Кяхтинское китайское наречие русского языка // Известия Академии наук по отделению русского языка и словесности за 1853 г. Т. 2.
Шайкевич А. Я. Введение в лингвистику. М.: Российский открытый университет, 1995.
Эдельман Д. И. Еще раз об ареальной и темпоральной стратификации общеиранского праязыкового континуума // Сравнительно-историческое исследование языков: современное состояние и перспективы. Тезисы докладов международной научной конференции. Москва, 22—24 января 2003 года. М.: Филологический ф‑т МГУ, 2003.
Arago J. Souvenirs d’un Aveugle. Voyage autour du Monde. Ouvrage enrichi de soixante dessins et notes scientifiques, t. 2, Paris: Hortet et Ozanne. 1839.
Arends et al. 1994 Arends J., Muysken P., Smith N. (eds.) Pidgins and creoles: An introduction. Amsterdam—Philadelphia: John Benjamins. 1995.
Bakker P., Muysken P. Mixed languages and language intertwining // Arends et al., 1995.
Bakker P., Papen R. A. Michif and other languages of the Canadian Métis // Wurm et al., 1996.
Besnier N. An autosegmental approach to metathesis in Rotuman. Lingua 73(3). 1987.].
Bickerton D. Creole languages and the bioprogram // Newmeyer (ed.). Linguistics: The Cambridge survey. vol. 2: Linguistic theory: Extensions and implications. Cambridge: CUP. 1988. pp. 268—284.
Bickerton D. Pidginization and creolization: language acquisition and language universals // Valdman A. (ed.). Pidgin and creole linguistics. Bloomington. 1977.
Bickerton D. Roots of Language. Ann Arbor: Karoma. 1981.
Biggs B. Direct and indirect inheritance in Rotuman // Lingua. 1965, vol. 14.
Biggs B., Clark R. POLLEX (Polynesian Comparative Lexical Files). University of Auckland, 2000.
Borg, A. Cypriot Arabic: A Historical and Comparative Investigation into the Phonology and Morphology of the Arabic Vernacular Spoken by the Maronites of Kormakiti Village in the Kyrenia District of North-Western Cyprus, Stuttgart: Deutsche Morgenlandische Gesellschaft. 1985.
Borg A. A Comparative Glossary of Cypriot Maronite Arabic (Arabic-English): With an Introductory Essay. Leiden:  Brill Academic Publishers, 2004
Bowron E. The Maronites of Cyprus // Eastern Churches Quarterly, Vol. 2. 1937; перепечатано в: The Journal of Maronite Studies. Vol. 3. 1999.
Churchward C. M. 1938 The history of Rotuma as reflected in its language, in: Oceania IX(1): 79-88
Clark R. In Search of Beach-la-Mar: Towards a history of Pacific Pidgin English // Te Reo, vol. 22/23. 1979.
Cook J., King J. A Voyage to the Pacific Ocean, Undertaken by the Command of His Majesty, for Making Discoveries in the Northern Hemisphere in the Years 1776—1780. Vol. 3, pp. 547–551. London. 1785.
DeCamp D. Social and geographical factors in Jamaican dialects // Le Page R. B. (ed.) Creole language studies, II. Proceedings of the Conference on Creole Language Studies (University of the West Indes, Mona, 1959). London. 1961.
DeCamp D. Toward a generative analysis of a post-creole speech continuum // Hymes D. (ed.). Pidginization and creolization of languages. Cambridge. 1971.
Dempwolff O. Vergleichende Lautlehre des austronesischen Wortschatzes. Bd. 1—3. B., 1934—1938.
Dordillon, René Ildefonse. 1931. Grammaire et dictionnaire de la langue des Iles Marquises, Marquisien-Français. Paris: Institut d'Ethnologie.
Dyen I. A lexicostatistical classification of the Austronesian langusges. IJAL, 1965. Memoir 19.
Elbert S. H. 1953. Internal relationship of Polynesian languages and dialects. Southwestern Journal of Anthropology, 9:147-173.
Elbert S. H. Lexical Diffusion in Polynesia and the Marquesan-Hawaiian Relationship // Journal of the Polynesian Society, 91 1982.
Emory K. 1963. East Polynesian relationships. Journal of the Polynesian Society, 72: 78-100.
Ethnologue: Languages of the World. An encyclopedic reference work cataloging all of the world’s 6,912 known living languages. © 2005; http://www.ethnologue.com/web.asp 
Foley J. A., Kandiah T., Bao Zhiming, Gupta A. F., Alsagoff L., Ho Chee Lick, Wee L., Talib I. S., Bokhorst-Heng W. English in New Cultural Contexts: Reflections from Singapore. Singapore: Oxford University Press. 1998.
Gardiner J. S. The Natives of Rotuma // Journal of the Royal Anthropological Institute. 1898, vol. 27
Gell-Mann M., Peiros I., Starostin S. Lexicostatistics compared with shared innovations: the Polynesian case. Unpublished MS, 2005.
Geraghty P. The History of the Fijian Languages. Honolulu: University of Hawaii Press. 1983.
Geraghty P. Some problems with Proto-Central Pacific // Lynch J., Fa'afo P. Oceanic studies: Proceedings of the First International Conference on Oceanic Linguistics, Canberra: Pacific Linguistics. 1996. 
Golovko E. V., Vakhtin N. B. Aleut in contact: the CIA enigma // Acta Linguistica Hafniensia, vol. 22. 1990.
Grace G. W.. Subgrouping of Malayo-Polynesian: a report of the tentative findings. American Anthropologist, vol. 57, 1955.
Grace G. W.1964 Early Malayo-Polynesians: The Linguistic Evidence, in: CA, vol. 5.
Green R. Linguistic subgrouping within Polynesia: the implications for prehistoric settlement // Journal of the Polynesian society vol. 75. 1966.
Green R. 1981. Location of the Polynesian Homeland: A Continuing Problem // Studies in Pacific Languages and Cultures in Honour of Bruce Biggs. Hollyman J., Pawley A. (ed.) Auckland: Linguistic Society of New Zealand. 1981
Hall R.A., Jr. The life cycle of pidgin languages // Lingua, vol. 11. 1962.
Hollyman K. Polynesian Influences in New Caldonia: The Linguistic Aspect. Journal of the Polynesian Society, vol. 68. 1959.
Holm J. A. Pidgins and Creoles. Vol. 1. Theory and Structure. Cambridge. 1988.
Hymes D., Zenk H. Narrative Structure in Chinook Jargon // Gilbert G. G. (ed.) Pidgin and Creole Languages: Essays in Memory of John E. Reinecke. Honolulu: University of Hawaii Press. 1987.
Kirk J., Epling P. J. Taxonomy of the Polynesian languages // Anthropological Linguistics, no. 15, pp. 42-70. 1973.
Kowenberg S. Berbice Dutch Creole // Wurm et al. 1996.
Laverdure P., Allard I. R. The Michif Dictionary, Winnipeg: Pemmican Publications. 1983.
Laycock D. S. Materials in New Guinea Pidgin. Canberra: Pacific Linguistics. 1970.
Laycock D. S. Creative Writings in New Guinea Pidgin // Wurm S. A. (ed.). New Guinea Area Languages and Language Study. Vol. 3. Canberra. 1977.
Lee-Smith M. W. 1996a: Some hybrid languages in China // Wurm et al. 1996.
Lee-Smith M. W. 1996b: The Ejnu language // Wurm et al. 1996.
Lee-Smith M. W. 1996c: The Hezhou language // Wurm et al. 1996.
Lynch J., Ross M., Crowley T. The Oceanic Languages. Richmond: Curzon Press. 2002. 
Marck J. Topics in Polynesian Language and Culture History. Canberra: Pacific Linguistics. 2000.
Mihalic F. Policies and speriences in the Catholic mission in the field of teaching Pidgin // Wurm S. A. (ed.), New Guinea area languages and language study, Vol. 3. Canberra: Pacific Linguistics. 1977
Mosel U. Tolai and Tok Pisin: The Influence of the Substratum on the Development of New Guinea Pidgin. Canberra: Pacific Linguistics.  1980.
Mühlhäusler P. Pidgin and Creole linguistics. Oxford: Blackwell. 1986.
Mühlhäusler P. The history of research into Tok Pisin // Gilbert G. (ed.) Pidgin and creole languages: essays in memory of John E. Reinecke. Honolulu. 1987.
Muysken P. Media Lengua // Thomason S. (ed.) Contact languages: A wider perspective. Amsterdam: John Benjamins. 1997.
Muysken P. Intertwined languages // Concise encyclopedia of sociolinguistics. Amsterdam etc.: Elsevier, 2001. 
Pawley A. 1979 New Evidence on the Position of Rotuman. Auckland: University of Auckland, Dept. of Anthropology, Working Paper no. 56.
Pawley A. 1996 On the Position of Rotuman. In Festschrift in Honor of Isidore Dyen, edited by Bernd Nothofer. Hamburg: Abera Network.
Pawley A. Grammatical reconstruction and change in Polynesia and Fiji // S.A. Wurm and D.C. Laycock (eds), Pacific Linguistic Studies in Honour of Arthur Capell. pp. 301-367. Canberra: Pacific Linguistics. 1970
Pawley A. K. Polynesian languages: A subgrouping based on shared innovations in morphology // Journal of the Polynesian Society, 75. 1966.
Pawley A. K. The relationships of Polynesian Outlier languages // Journal of the Polynesian Society, 76. 1967.
Pawley A. K. 1972 On the internal relationships of Eastern Oceanic languages // Green R., Kelly M. (ed.) Studies in Oceanic culture history, Honolulu: Bishop Museum Press, PAR 13 1972/ 1-142 []
Pawley A., Sayaba T. Fijian dialect division: Eastern and Western Fijian. // The Journal of the Polynesian Society. 1971. vol. 80.
Plank P. H., van der. Growth and decline of the Dutch standard language across the state borders // IJSL, no. 74. 1988.
Polinsky M. American Russian: An endangered language? Manuscript. USC—UCSD. 1996. [http://ling.ucsd.edu/~polinsky/pubs/american-russian.pdf].
Pukui M. K., Elbert S. H., Hawaiian dictionary: Hawaiian–English, English–Hawaiian. Honolulu: University of Hawaii Press. 1971.
Schmidt H. Rotuma: Sprache und Geschichte. Dissertation, 2000. [http://webdoc.gwdg.de /ebook/h-k/2001/schmidt/schmidt_diss.pdf]
Singapore Census 2000 // Singapore Statistics (http://www.singstat.gov.sg/keystats/ c2000/literacy.pdf)
Stewart W. A. Urban Negro speech: sociolinguistic factors affecting English teaching.— Shuy R. W. (ed.) Social dialects and language learning. Champaign Il, National Council of Teachers of English. 1965.
Thomason S. Language contact: An introduction. Washington, D. C.: Georgetown Univ. Press, 2001.
Thomason S. Ma’a (Mbugu) // Thomason S. (ed.) Contact languages: A wider perspective. Amsterdam: John Benjamins. 1997.
Walch D. B. The historic development of the Hawaiian alphabet // JPS, vol. 76. 1967.
Wurm S. A., Mühlhäusler P., Tryon D. (eds.) Atlas of the languages of intercultural communication in the Pacific, Asia, and the Americas. Vol. II.2. Texts. Mouton de Gruyter, Berlin—New York. 1996.

Приложение 1. Списки Сводеша для некоторых контактных языков
Приложение 1.1. Радикальные креолы
метаязык 	ток-писин 	сарамакка
1.	all	olgeta	híi, túu
2.	ashes	sit	síndja
3.	bark	skin	kákísa
4.	belly	bel	bêè, baíka (уст.)
5.	big	bikpela	bígi, gaán
6.	bird	pisin	fóu
7.	bite	kaikai	njan
8.	black	blakpela	baáka
9.	blood	blut	buúu, sangá
10.	bone	bun	bónu
11.	breast	susu	bóbi
12.	burn (tr.)	kukim	tjumá
13.	claw	kapa	húnja,
14.	cloud	klaut	bundjí, líba(hoos), wóluku
15.	cold	kolpela	kôtò
16.	come	kam	kó
17.	die	dai, indai	dêdè
18.	dog	dok	dágu
19.	drink	dringim	bebé, diíngi
20.	dry	drai	dèê
21.	ear	yau	jési,
22.	earth	graun	goón, dóti
23.	eat	kaikai	nján, kòmê
24.	egg	kiau	wóbo
25.	eye	hai	wójo
26.	fat (n.)	gris	fátu
27.	feather	gras	puúma
28.	fire	paia	fája, vèvê
29.	fish	pis	físi
30.	fly (v.)	flai	buwá
31.	foot	fut, lek	fútu
32.	full	pulap	fúu
33.	give	givim	dá
34.	good	gutpela	búnu
35.	green	grinpela	guúun, giín
36.	hair	gras	uwíi~wiwíi
37.	hand	han	máu
38.	head	het	hédi
39.	hear	harim	jéi
40.	heart	klok	háti
41.	horn	kom	tutú
42.	I	mi	mi
43.	kill	mekim i dai, kilim i dai	kíi
44.	knee	skru	kiní
45.	know	save	sábi
46.	leaf	lip	uwíi~wiwíi
47.	lie	slip	kándi
48.	liver	leva	lêbèn
49.	long	longpela	lánga
50.	louse	laus	lósu, piójo
51.	man	man	wómi
52.	many	planti	hía~híla
53.	meat	abus 	gbamba, mbéti
54.	moon	mun	líba
55.	mountain	maunten	kúnunu,
56.	mouth	maus	búka
57.	name	nem	nê
58.	neck	nek	gangáa
59.	new	nupela	njú-njú,
60.	night	nait	ndéti
61.	nose	nus	núsu
62.	not	no	ná,
63.	one	wanpela	wán
64.	person	man	sòmbè~sèmbè
65.	rain	ren	tjúba, vulá
66.	red	retpela	bè
67.	road	rot	pási
68.	root	rop	lútu
69.	round	raun	lóntu
70.	sand	waisan	sándu
71.	say	spik	táa, táki, fan
72.	see	lukim	sí
73.	seed	pikinini	síi
74.	sit	sindaun	sindó
75.	skin	skin	kákísa, sinkí(n)i
76.	sleep	slip	duumí
77.	small	liklik, smolpela	pikí
78.	smoke	smok	sumúku
79.	stand	sanap	taámpu, tán-a-pê
80.	star	sta	teéa
81.	stone	ston	sitónu
82.	sun	san	sónu
83.	swim	swim	sún
84.	tail	tel	lábu
85.	that	dispela	dí, dídê
86.	this	dispela	dísi
87.	thou	yu	ju~i
88.	tongue	tang	tôngò
89.	tooth	tit	tánda
90.	tree	diwai	páu
91.	two	tupela	tú
92.	walk	go	wáka
93.	warm	hatpela	gbòlò, kéndi,
94.	water	wara	wáta
95.	we	yumi [incl.], mipela [excl.]	u, wi
96.	what	wanem	andí
97.	white	waitpela	wéti
98.	who	husat	ambê~ámmè
99.	woman	meri	koósuma, mujêe
100.	yellow	yelopela	koóko, donú, fòkò

Приложение 1.2. «Переплетенные» языки
Медиа-ленгва (курсивом выделены совпадения с местным вариантом кечуа
(вкл. испанские заимствования в последнем)
метаязык	испанский	медиа-ленгва	местный  кечуа
	1.	all	todo	tuditu	tukuy
	5.	big	grande	grandi	hatun
	7.	bite	morder	murdi-	kani-
	12.	burn (tr.)	quemar	kima-	rupa-
	15.	cold	frio	chiri	chiri
	16.	come	venir	bini-	shamu-
	17.	die	morir	miri-	wañu-
	18.	dog	perro	pirru / ashku	ashku
	19.	drink	beber	tuma- / ubia-	ubia-
	20.	dry	seco	siku	chakishka
	22.	earth	tierra	tirrinu	ashpa
	23.	eat	comer	kumi	miku
	24.	egg	huevo	wibu	lulun
	30.	fly (v.)	volar	bula-	bula-
	33.	give	dar	da-	ku-
	34.	good	bueno	bwinu	alli
	35.	green	verde	birdi	birdi
	37.	hand	mano	manu	maki
	39.	hear	oir	uya-	uya-
	42.	I	yo	yo, miu	ñuka
	43.	kill	matar	mata-	wañuchi-
	45.	know	saber	sabi-	yacha-
	51.	man	hombre	umbri	k’ari
	52.	many	mucho	muchu	ashka
	53.	meat	carne	karni 	aicha
	55.	mountain	montaña	sirru	urku
	59.	new	nuevo	nwibu/mushuk	mushuk
	60.	night	noche	nuchi	tuta
	62.	not	no	no	mana
	63.	one	uno	unu	shuk
	64.	person	hombre	hinti/runa	hinti
	65.	rain	lluvia	llubia	tamia
	71.	say	decir	(di)zi-	ni-
	72.	see	ver	bi-	riku-
	74.	sit	estar sentado	sinta-	tiya-
	76.	sleep	dormir	durmi-	puñu-
	77.	small	pequeño	chikitu	uchilla
	82.	sun	sol	sol, solo	inti
	83.	swim	nadar	nada-	nada-
	85.	that	ese/aquel	isi	chay
	86.	this	este	isti	kay
	87.	thou	tu	bos	kan
	90.	tree	arbol	arbol	yura
	91.	two	dos	dos	ishki
	92.	walk (go)	andar	anda-	puri-
	94.	water	agua	awa	yaku
	95.	we	nosotros	nustru	ñukunchi
	96.	what	que	ki / inki	ima
	97.	white	blanco	blanku	yuruk
	98.	who	quien	kin	pi
	99.	woman	mujer	warmi, mujir	warmi

Мичиф (слова из кри — слева, из французского —справа

   метаязык	м и ч и ф	французский	
	  (<кри)	(<франц.)  		
1	all	kuhkiyuw 	tout	tout / entier 	
2	ashes	la sawndr	cendres 	
3	bark 	li kors	écorce 	
4	belly	li vawntr	ventre 	
5	big	mishow, mishikitiw;	groo	grand 	
6	bird	aen nwayzoo	oiseau 	
7	bite	tuhkwuhtamihk 	mordre 	
8	black	nwayr, nwaenr 	noir 	
9	blood	li sawn	sang 	
10	bone	aen zoo	os 	
11	breast	[chest: nistamaw]		
12	burn (tr.)	kamaenschishaen 	brûler 	
13	claw	aen grif	griffe 	

13a	fingernail	aen zhoung, aen zhoungl	ongle	
14	cloud	en nwawzh	nuage 	
15	cold	kishinow;	fret 	froid 	
16	come	ashtam 	venir 	
17	die	nipou, nipik	mourir 	
18	dog	shyaen	chien 	
19	drink	minihkway 	boire 	
20	dry	shesh 	sec 	
21	ear	aen zaray, aen naray	oreille 	
22	earth	la tayr	terre 	
23	eat	meetshou;	mawzh	manger 	
24	egg	aen zaef	oeuf 	
25	eye	[lé ziou] 	oeil 	
26	fat (n.)	li graw 	graisse 	
27	feather	en pleum, en plem 	plume 	
28	fire	shashkitayw 	feu 	
29	fish	li pwesoon 	poisson 	
30	fly (v.)	pimihaw 	voler 	
31	foot	aen pyee	pied 	
32	full	mooshkinayw, keeshpoow;
	plaen	
plein 	
33	give	miyayw, kawmaykiyen	donner 	
34	good	weehkashin, meyou-awshin;
	si boon 	
bon 	
35	green	vayr 	vert 	
36	hair	aen zhveu, lee zhveu 	cheveu(x) 	
37	hand	ouchihchay;	la maen 	main 	
38	head	ishtikwawn	la tet	tête 	
39	hear	payhta	entendre 	
40	heart	li choer 	coeur 	
41	horn	en korn denimoo 	corne 	
42	I	niya, ni-	je, moi 	
43	kill	nipastawyen, nipahi,oustamiyoot	tuer 	
44	knee	aen zhnoo	genou 	
45	know	kishkayhta, kishkayimow	connaître/ savoir 	
46	leaf	en fy, en fawy 	feuille 	
47	lie	pimishin 	être couché 	
48	liver	oushkoun; 	li jeur	foie 	
49	long	kinwow;	loun	long 	

50	louse	aen poo	pou 	
51	man	aen nom, li mood, l’om 	homme 	
52	many	mischetouwuk, mischetinwa, mischaytwow 	beaucoup 	
53	meat	la vyawnd 	viande / chair 	
54	moon	la leunn	lune 	
55	mountain	en mootawyn	montagne 	
56	mouth	ki toon, la yol; 	la boush	bouche 	
57	name	weehi, shinihkawshow;	aen noo	nom 	
58	neck	li koo	cou 	
59	new	akwayawk;	neu	neuf 	
60	night	kawundipishkawk, peeshiwun-dipishkow, ati tipishkow;
	li swayr	
nuit 	
61	nose	kichawn;	li nee	nez 	
62	not	namou wiya, namowiya;	noo	(ne) 	
63	one	payyek; 	aen, en	un 	
64	person	en parsonn	personne	
65	rain	payshtow, kimouwun;	la pwee	pluie 	
66	red	roozh	rouge 	
67	road	aen shmaen	chemin 	
68	root	la rasinn 	racine 	
69	round	roon 	rond 	
70	sand	li sawb, li sawbl, li sawbr	sable 	
71	say	itway	dire 	
72	see	wawpin, wawpastam	voir 	
73	seed	la grenn	graine 	
74	sit	api, ayapi, cheepatapi  	être assis 	
75	skin	la poo	peau 	
76	sleep	nipow 	dormir 	
77	small	ptsee, pchee	petit 	
78	smoke	la boukan	fumée 	
79	stand	neepawi	être debout 	
80	star	aen nitwel, l’itwel	étoile 	
81	stone	en rosh, en pchit rosh	pierre 	
82	sun	li salay	soleil 	
83	swim	papawmawtakawhk, pimawtakaw 	nager 	
84	tail	la cheu, li daryeen	queue 	
85	that	anima, akwawnima, kaw- 	cela 	
86	this	ooma (ouma), oomsheeshi	ceci 	

87	thou	kiya, kiyawow 	tu 	
88	tongue	la lawng	langue 	
89	tooth	en dawn	dent	
90	tree	aen awbr	arbre 	
91	two	[nésho];	deu	deux 	
92	walk (go)	pmoostayhk	aller/venir 	
93	warm	k[i]shitayw	il i shoo	chaud 	
94	water	diloo	eau 	
95	we	niyanawn, kiyanawn	nous 	
96	what	kaykwawy	que, quoi 	
97	white	blawn	blanc 	
98	who	awaina, awina	qui 	
99	woman	en fam (faem)	femme 	
100	yellow	zhounn 	jaune 	

Приложение 2. Заселение Океании 
и классификация океанийских языков
На западе современной Океании человек появился десятки тысяч лет назад, когда, благодаря оледенению, уровень моря был значительно ниже современного и Австралия, Новая Гвинея и Тасмания составляли единый материк Сахул. Протоавстралоиды заселили его по крайней мере 50 тыс. лет назад, хотя есть необщепризнанные значительно более древние датировки. Острова, прилегавшие к Сахулу на востоке, также рано оказались обитаемыми: наиболее древние датировки пребывания человека на Новой Ирландии имеют возраст 32 тыс. лет, на Бука (самый северо-западный из Соломоновых островов) — 28 тыс. лет. Тогда и много позднее население материковой Юго-Восточной Азии и островов, отделявших ее от Сахула, в антропологическом отношении также было протоавстралоидным. По-видимому, основы многообразия «папуасских» языков восходят именно к этому периоду. 
Еще в начале неолита жители островной Юго-Восточной Азии и Индокитайского полуострова сохраняли парапапуасский облик. Широкое распространение южных монголоидов по Малайскому архипелагу начинается в IV—III тыс. до н. э.; это были носители австронезийских языков, прародина которых по современным представлениям находилась на Тайване или в соседних районах Южного Китая. На Малайском архипелаге они в конце концов отчасти вытеснили, отчасти ассимилировали предшествующее парапапуасское население в антропологическом и языковом отношении, но этот процесс растянулся на тысячелетия. Вероятно, первоначально они мало интересовались внутренними районами крупных островов, а осуществляли свою экспансию от одного пункта на побережье до другого. Именно поэтому, оказавшись на западе Океании, они в основном сохраняли традиционный антропологический облик. Это были носители праокеанийского языка, и начало их дальнейшей экспансии имеет довольно точные археологические датировки. В районе архипелага Бисмарка в середине II тыс. до н. э. зародилась т. н. культура лапита, целиком ориентированная на мореплавание. Главным технологическим достижением лапитцев было изобретение каноэ с балансиром, благодаря которому через два—три столетия они достигли островов Фиджи, Тонга и Самоа на востоке и Новой Каледонии на юге. Потомки лапитцев были первооткрывателями всей Дальней Океании, за исключением островов Палау и Марианских, заселенных с запада. Последний этап освоения Тихого океана связан с изобретением полинезийцами на рубеже нашей эры двухкорпусных судов-катамаранов, вмещавших сто и более человек и позволивших совершать возвратные плавания в Восточной Полинезии.
Важно отметить, что межостровные этнические и языковые контакты на протяжении трех тысяч лет не прекращались. Если на периферии Океании — в Полинезии и Микронезии — контактировали близкородственные народы, то в Меланезии в мореплавание постепенно было вовлечено и папуасское в антропологическом и языковом отношении население. 
Основы австронезийской компаративистики были заложены в 1930‑е гг. О. Демпвольффом, который, основываясь на удачно выбранных 11 языках реконструировал праавстронезийскую фонетику и значительную часть словаря [Dempwolff 1934—38]. Генетическое единство всех австронезийских языков Океании стало очевидным к 1960-м годам (см. подробнее Беликов 1982а), однако попыток классификации всех австронезийских (или всех океанийских) языков не предпринималось до фундаментального лексикостатистического исследования И. Дайена [1965], включившего все языки, по которым имелись какие бы то ни было материалы. Результат был обескураживающим: зоной максимальной дивергенции (а это, по принципам компаративистики, — наиболее вероятная прародина языковой семьи) оказался район Новой Гвинеи. Теперь общепризнанно, что это не соответствует действительности, а многочисленные, особенно в Ближней Океании, здесь «языки-девианты», «портящие» — последствие интенсивных языковых контактов с участием неродственных языков. Осознание того, что традиционная классификационная модель неприложима к океанийским языкам, пришло с работой М. Росса [1988]. За последующие годы оно стало преобладать среди специалистов.
Наиболее объективная классификация океанийских языков [Lynch et al. 2002] не оперирует понятием генеалогического древа. Как уже говорилось, ее авторы противопоставляют группировки, основанные на дивергенции (families) и такие, где сходство языков есть в первую очередь результат конвергенции (linkages). Еще один термин — grouping — используется для тех случаев, когда два предыдущих в чистом виде оказываются неприложимыми. В качестве русских аналогов я пользуюсь терминами семья, сцепление и группировка. То, что принято называть языковым союзом — разновидность сцепления, не особенно частая в Океании. Здесь сцепления обычно имеют вид языковой цепи, где инновации объединяют идиомы достаточно сложным образом: 
        ┌──────────┐      
     ┌──┼──────┐   │      
┌────┼──┼─┐    │ ┌─┼────┐       
│ A B│C │D│ E F│ │G│H  I│
└────┼──┼─┘    │ └─┼────┘ 
     └──┼──────┘   │      
        └──────────┘  
В качестве таксонов первого уровня среди океанийских языков выделяются язык яп, семья о-вов Сент-Маттайас (2 языка к северу от Новой Ирландии), семья островов Адмиралтейства, центрально-восточная группировка и западноокеанийское сцепление. К четырем первым таксонам относятся языки тех территорий, где протоокеанийцы селились на ранее необитаемых островах, однако среди большинства народов, говорящих на языках центрально-восточной группировки, сильно выражен вторичный папуасский антропологический компонент. 
Территории, где распространены языки западноокеанийского сцепления, напротив, были заселены задолго до появления в Океании австронезийцев, так что здесь папуасскую антропологию следует считать первичной. 
Корреляции между расовым типом и вкладом неавстронезийского компонента в современные языки Океании нет: на крайне западном «форпосте» океанийских языков, в районе Порта-Морсби, живут носители языков семьи Центрального Папуа, вполне хорошо сохранивших исконный австронезийский языковой тип, а в Дальней Океании имеется семья языков островов Риф — Санта-Крус с неопределенным австронезийско-папуасским статусом. 
К западноокеанийскому сцеплению относится более 200 языков, распределенных по трем сцеплениям, среди которых выделяются как семьи, так и сцепления третьего уровня. Построить здесь генеалогическое дерево «старого» типа, по-видимому, никогда не удастся. С одной стороны, здесь есть по-настоящему смешанные языки, которые с известным основанием считались некогда папуасскими (майсин на юго-востоке Папуа), с другой стороны, трехтысячелетний период взаимодействия самих австронезийских языков позволяет реконструировать их историю лишь в общих чертах: «западноокеанийское сцепление ‹…›, по крайней мере в своей восточной части, наложилось на распространенные там ранее центрально-восточные океанийские языки» [Lynch et al. 2002: 97]. «Наложилось» не означает здесь «вытеснило», вторичные связи в словаре и грамматике сделали исконную филиацию почти незаметной. 
Статус центрально-восточной группировки, включающей языки Соломоновы острова юго-восточнее Санта-Исабели и всей Дальней Океании (всего — более 200), неясен. Если соответствующий единый праязык и существовал, то недолгое время; вполне возможно, что общим предком для всех групп языков, относимых к центрально-восточным, был праокеанийский. В пределах этой группировки Линч с соавторами выделяют следующие подразделения:
—	семья юго-восточных Соломоновых островов; 
—	группировка из двух небольших семей утупуа и ваникоро, сильно разошедшихся и испытавших заметное неавстронезийское влияние; 
—	южноокеанийское сцепление, где выделяется многочисленная южномеланезийская семья (38 языков Новой Каледонии, островов Луайоте, и двух самых южных островов в группе Новых Гебрид — Танна и Эроманга), и несколько подразделений разного статуса, объединяющих около сотни языков островов Банкс, Торрес, северных и центральных Новых Гебрид;
—	микронезийская семья (все языки Микронезии, кроме палау и чаморро, не относящихся к океанийским);
—	центральнотихоокеанские языки (ротума, фиджийские и полинезийская семья) имеющие в этой классификации статус сцепления; причина негенетического статуса подразделения — в описанном в основном тексте доклада взаимодействии языков на западе ареала. 

Приложение 3. Список сокращений при примерах, 
в схемах и на картах
Языки Океании

ВУВ	вост. увеа	РОТ	ротума
ВФУ	вост. футуна	РПН	рапануи
ГАВ	гавайский	РСК	риф—санта-крус 
ЗУВ	зап. увеа	САМ	самоа
КАП	капингамаранги	СИК	сикаиана
МАО	маори	ТАИ	таитянский
МВА	мангарева	ТВА	тонгарева
МГГ	мунггава	ТИК	тикопиа
МКЗ	маркизский	ТОК	токелау
МРА	манихики-ракаханга 	ТОН	тонга
НИУ	ниуэ	ТУА	туамоту
НУК	нукуоро	ТУВ	тувалу
ПУК	пукапука	ФДВ	восточный фиджи
РАР	раротонга	ФДЗ	западный фиджи

Креольские языки

БС 	бислама
ГК 	гаитянский креол
КЛ 	криол 
ПД 	пиджин Соломоновых Островов
РК 	русско-китайский пиджин 
РН 	руссенорск 
СМ 	сарамакка 
ТП 	ток-писин 
ХМ 	хири-моту 
ШВ 	чинук-вава 
ЯК 	ямайский креол

«Переплетенные» языки

мбг	мбугу
мдл:	медиа-ленгва 
мдн	медновский 
мчф	мичиф 
хчж	хэчжоу 
эйн	эйну