Дж. П. Мэллори. ИНДОЕВРОПЕЙСКИЙ ФЕНОМЕН: ЛИНГВИСТИКА И АРХЕОЛОГИЯ

Три четверти государств-членов Организации Объединенных Наций считают один из индоевропейских языков официальным языком своего государства. То, что индоевропейские языки теперь составляют подлинно глобальное семейство языков, в значительной степени является результатом колониальных завоеваний, предпринятых западноевропейскими странами в течение последних 500 лет, дополненных распространением русского языка в Азии. Например, носителей английского и испанского языков вне стран Европы, в которых эти языки возникли, больше в 7 раз, а португальского языка - в 16 раз больше, чем на родине языка. До этой относительно недавней экспансии границы индоевропейской семьи языков в Евразии были ограничены областью, мало отличающейся от территории, на которой они были распространены 2 тыс. лет назад - в железном веке.

Чтобы кратко описать распространение индоевропейских языков, воспользуемся схематической картой Евразии периода около 500 г. н.э. (карта 5). Кельтские языки, которые доминировали на большей части Западной и Центральной Европы в железном веке (около 700 г. до н.э.) в галыптатской и латенской археологических культурах, теперь в значительной степени ограничились Британскими островами. Приблизительно в это время гаэльский (гэльский) язык начал распространяться в Шотландии и на острове Мэн, в то время как бриттский язык в конечном счете эволюционировал в валлийский, корнский и, переместившись в Северную Францию, бретонский языки. К тому времени в результате римских завоеваний латинский язык распространился на большей части Римской империи, вследствие чего в течение нескольких веков там появятся самые ранние документы на романских языках - французском, испанском, португальском, сардинском, итальянском и румынском. Именно в первые века до н.э. латинский язык стал преобладать в Италии и вытеснять близкие ему италийские языки, такие как оскский, умбрский и другие исчезнувшие индоевропейские языки, например, венетский на северо-востоке и мессапский на юго-востоке полуострова. К северу от западной части Римской империи германские племена начали свой путь на юг. От этой германской группы возникли скандинавские языки - северная подгруппа германских языков, которые сегодня представлены исландским, фарерским, норвежским, шведским и датским языками; западные германские языки - английский, голландский, фламандский, фризский и немецкий; на востоке - готский язык, разновидность которого сохранялась в Крыму до XVI в. К востоку от германоговорящей Северной Европы жили балты, занимавшие одно время значительно большую территорию на северо-востоке Европы, чем охваченная их лингвистическим наследием - старопрусским (ныне исчезнувшим), литовским и латвийским языками, которые обрели письменность только в XVI в.

Около 500 г. н.э. развились славянские языки и распространились на соседние территории, сформировав в конечном счете западнославянскую группу (польский, чешский и словацкий языки), южнославянскую группу (словенский, сербскохорватский, македонский и болгарский языки) и восточнославянскую группу (русский, белорусский и украинский языки). Нашествия, совершаемые южными славянами, привели их через Балканы на территории ранее исчезнувших дакского, фракийского и иллирийского языков, преобладавших в этом регионе в период, когда кельты господствовали на западе. Единственный доживший до настоящего времени язык из группы палео-балканских языков, вероятно, албанский язык, являющийся возможным потомком иллирийского языка, получивший собственную письменность около 1500 г. н.э. Далее к югу распространен греческий язык, известный с XIII в. до н.э. по линейному письму В на табличках с о. Крит и из Греции микенского периода.

Языковой состав Анатолии колебался в течение периода, представленного письменными документами. Самые ранние тексты анатолийской группы языков (хеттского, лувийского и палайского) относят к концу бронзового века (около 2000-1000 гг. до н.э.). К железному веку в Анатолии были представлены только языки, получившие незначительное распространение, например лицийский, которые в дальнейшем полностью исчезли. Фригийский язык появился в центре Анатолии, возможно, в связи с приходом сюда народа откуда-то с дальнего запада, около 800 г. до н.э., но к 500 г. н.э. он также начал исчезать. На востоке жили носители армянского языка - отдельной ветви индоевропейской семьи языков, которые переселились в существовавшее ранее неиндоевропейское царство Урарту и уцелели до наших дней на Южном Кавказе и в Восточной Турции. Свидетельства присутствия ираноговорящих племен относят к 1000 г. до н.э.; присутствие это ни в коем случае не было ограничено территорией современного Ирана, поскольку многие кочевники евразийских степей железного века, по-видимому, также говорили на иранских языках. Хотя они вторглись в Европу и прошли дальше, до наших дней не сохранилось никаких свидетельств о языках древних скифов, сарматов и аланов, за исключением осетинского языка, сохраненного теми аланами, которые осели на Кавказе. Существовали также поселения в Центральной Азии (Согд) и вблизи западных границ Китая (Сака), жители которых говорили на иранских языках. На юге распространились индоарийские языки, лингвистически настолько сходные с иранскими, что можно реконструировать более ранний период, когда существовал общий индоиранский язык К 500 г. н.э. индоарийский литературный и литургический язык санскрит уже уступил место народным формам языка - пракритам - среднеиндийским языкам и диалектам, легшим через несколько стадий развития в основу новоиндийских языков - языков Бангладеш, Индии, Непала, Пакистана и Шри-Ланки, таких как хинди, урду, панджаби, маратхи и гуждарати. К северу, в бассейне р. Тарим, на границах Китайской империи поселились другие носители индоевропейских языков, которые до своего исчезновения к X в. осуществили переводы буддийских религиозных текстов на тохарские языки - «тохарский А» («восточнотохарский», или турфанский) и «тохарский В» («западнотохарский», или кушанский).

Самые ранние найденные письменные документы свидетельствуют, что границы распространения носителей индоевропейских языков не всегда проходили там, где мы их установили, отнеся к железному веку или позднее. Перемещаясь вновь с запада на восток мы находим испанские тексты, написанные на еще более древних неиндоевропейских языках, названных тартесским и иберийским, хотя и современные баски, возможно, занимали свои территории в Северной Иберии и Южной Франции еще до прибытия индоевропейцев. В Центральной Италии обнаруживаются остатки этрусского языка, который большинством ученых, хотя и не всеми, считается неиндоевропейским языком. Наличие следов других предположительно неиндоевропейских языков приписывалось также иным частям Италии. Самые ранние документы хеттов свидетельствуют, что они основали свое государство на территории народа, язык которого - хаттский (протохеттский) не являлся индоевропейским; этот язык заменил индоевропейский хеттский язык. Лувийский и армянский языки были вытеснены на территории Восточной Анатолии, которые в противном случае были бы заняты народами, говорившими на хурритско-урартском языке, в то время как ответвление индоарийского языка, по-видимому, в течение короткого периода времени применялся в государстве Митанни (на севере Сирии), языком которого был хурритский. Распространение иранского языка на юг достигло территории древнего государства Элам, которое также оставило собственные неиндоевропейские документы. Наконец, распространение ин-доарийских языков в Индии происходило, очевидно, за счет вытеснения дравидийских языков, которые по-прежнему преобладают на южной части этого субконтинента. Такие данные свидетельствует о том, что распространение индоевропейских языков в железном веке было результатом более раннего распространения языков, начинавшегося где-то за пределами этой южной границы (Mallory, 1989). Вопрос о том, когда и откуда происходило древнее языковое распространение, сводится к вопросу о поиске прародины индоевропейцев и индоевропейских языков.

ПРОБЛЕМА ЯЗЫКОВОЙ ПРАРОДИНЫ

Более 150 лет ученые заняты поиском прародины индоевропейцев и следов их переселения через Евразию к историческим местонахождениям (Mallory, 1973). Стоило ученым прийти к достаточно согласованной точке зрения, как возникали новые диаметрально противоположные теории, бросавшие вызов прежним, хотя редко перечеркивавшие предьщущие «решения» проблемы. Прародину индоевропейцев находили повсюду на территории между Атлантическим и Тихим океанами и даже на Северном и Южном полюсах! Во временном отношении протоиндо-европейцев относят к периоду примерно между эпохой неандертальцев (около 80 тыс. лет назад) и примерно 1600 гг. до н.э. В настоящее время большинство ученых спорит о том, находится ли их прародина на территории региона Анатолии - Армении или в одном из множества предполагаемых европейских регионов. Как ни парадоксально, наших знаний об индоевропейцах, по-видимому, достаточно лишь для отрицания любого простого решения этой проблемы.

Рассматривая проблему прародины, следует подчеркнуть значение нескольких основных факторов. Во-первых, поскольку не существует никаких прямых свидетельств о языке протоиндоевропейцев, всякие споры о времени и месте должны в определенной степени иметь форму предположения. Во-вторых, проблема прародины - это, по существу, доисторический лингвистический вопрос, и, хотя археологические данные должны играть важную роль, они бессильны помочь нам, до тех пор пока сами лингвистические свидетельства не будут переведены в форму, которую археолог мог видеть при раскопках. В-третьих, хотя для языка, реконструированного с помощью лингвистических методов, требуется наличие его носителей - реальных протоиндоевропейцев, это не обязательно означает, что все элементы проведенной реконструкции должны быть приурочены к определенному месту и времени. Лингвисты, реконструирующие романские языки, могут, например, устанавливать формы, которые в действительности существовали обособленно несколько сотен лет, но данная проблема значительно усложняется при реконструкции языка протоиндоевропейцев. Этот протоязык целесообразнее представлять как искусственный срез континуума вне времени и пространства, и нельзя точно определить ни одну из этих границ. В-четвертых, и свидетельства наблюдаемого лингвистического поведения, и самые древние лингвистические документы Евразии показывают, что протоиндоевропейцы населяли более ограниченную территорию, чем та, которая была занята около 500 г. н.э. Язык всегда находится в состоянии изменения, и чем больше его территория, тем меньше вероятность того, что язык разных сообществ будет претерпевать одинаковые изменения фонетики, грамматики и словаря. Следует учитывать, что по крайней мере со времени появления оседлых поселений Евразия была занята носителями многих языков, принадлежащих разным языковым семьям и что даже в отношении носителей общего родового языка следует ожидать, что через какое-то время после их разделения языки начинают изменяться. Поиск протоиндоевропейцев является поиском местоположения языка непосредственно перед их разделением.

КОГДА ГОВОРИЛИ НА ПРОТОИНДОЕВРОПЕЙСКОМ ЯЗЫКЕ?

Самые древние исторические записи на индоевропейских языках, будь то глиняные таблички в Анатолии и Греции или считающиеся более ранними устные тексты, такие, как затем записанные в «Ригведе» в Индии или в «Авесте» в Иране, относятся к периоду бронзового века, и ни один из них не датируется ранее 1900 г. до н.э. Мы уже имеем явно анатолийские названия в документах на аккадском языке, относящихся к 1900 г. до н.э., а различия между греческим языком конца бронзового века и самыми ранними документами, написанными на индоиранских языках, могут показаться достаточно большими уже с 1300 г. до н.э.; это означает, что они, по-видимому, уже заметно разошлись к 2000 г. до н.э. (Zimmer, 1988). Следовательно, появление языка протоиндоевропейцев должно быть ограничено периодом до 2000 г. до н.э. С другой стороны, мы должны помнить, что нет никаких доказательств, касающихся состояния языков остальной части мира, в которой говорили в это время на индоевропейских языках. Например, о большей части территории европейской зоны умеренного климата нет письменных документов до намного более позднего времени после того, как прошел процесс дифференциации; невозможно также узнать, подверглись ли индоевропейские языки, на которых, возможно, гам говорили, таким же звуковым или грамматическим изменениям, по которым мы различаем италийские, кельтские, германские, балтийские и славянские языки. Мы видим, например, что различные индоевропейские группы, такие, как италийская и кельтская, или германская, балтийская и славянская, часто имеют общие слова или грамматические особенности, но не с любым языком другой индоевропейской группы. Чрезвычайно неопределенная «позднеиндо-европейская» стадия языка, как считается, усвоила некоторые общие лингвистические особенности, которые не могут быть отнесены к свойствам протоиндоевропейского языка, потому что они ограничиваются несколькими географически смежными языками, которые в остальном, однако, неотличимы аг реконструкций протоиндоевропейского языка. Поэтому мы должны сознавать, что «историческое событие» разделения индоевропейских языков не обязательно совпадает с упадком реконструированного протоязыка, который является абстракцией, не связанной ни с какими точными датами.

У нас не хватает прямых свидетельств о возрасте протоиндоевропейского языка, но существуют другие - косвенные, хотя и менее убедительные подходы к проблеме. Один из них состоит в лексико-культурной реконструкции или лингвистической палеонтологии, посредством которых культурное содержание восстановленного языка может указывать на завершающий период его существования. Поскольку существуют процедурные проблемы таких реконструкций, например выделение заимствованных слов из унаследованных слов языка, лингвисты все же способны обозначить общую схему протоиндоевропейской культуры.

Реконструированный протоиндоевропейский словарь показывает, что носители протоязыка имели оседлую смешанную земледельческую систему хозяйствования. Можно реконструировать слова, обозначавшие крупный рогатый скот, овцу, козу, свинью и, конечно, собаку. Сельское хозяйство характеризуется раздельным словарем для обозначения зерна, плуга, ярма и серпа. Число архитектурных терминов ограничено, но они указывают на наличие постоянного жилища, включая слова для «дома», «двери», «дверного косяка», «столба» и «плетня», к которым мог добавляться термин, обозначавший некоторый тип укрепленного поселения. Что касается технологии, то присутствовали термины, обозначавшие гончарные изделия и некий основной металл, возможно, медь или бронзу. Все эти слова свидетельствуют о том, что мы имеем дело по крайней мере с неолитическим обществом, которое должно датироваться периодом не раньше VII тысячелетия до н.э. независимо от того, в каком месте Евразии оно находилось.

Пока можно поместить протоиндоевропейский язык где-то между 7000 и 2000 тт. до н.э., и любая дальнейшая попытка уточнить эту дату означает риск пожертвовать надежностью вывода ради его точности. Представление о «революции вторичной продукции» в Европе, например, предполагает, что плуг, колесные повозки, молочные продукты и шерсть не выходили за пределы Западной или Центральной Азии до конца неолита, т.е. до 4000 г. до н.э. или позднее (Sherratt, 1983). Но свидетельства всех этих перемен обычно не выдерживают проверки временем или являются косвенными, и следовательно, датировка их первого появления в археологических материалах не очень точна. Тем не менее многие из этих хозяйственных факторов сначала относили к 4000-2500 гг. до н.э. на большей части территории Евразии. Кроме того, плоды таких поисков могут быть приписаны протоиндоевропейскому словарю. Существовали слова, обозначавшие шерсть, колесо, некоторые другие части повозки и плуг. Слово «серебро», возможно, также входило в протоиндоевропейский словарь, и оно начинает появляться в Евразии в IV тысячелетии до н.э. Следствием является то, что лексические единицы, приписанные протоиндоевропейскому языку, должны были содержать, по-видимому, термины, которые кажутся менее сочетающимися с тем, что мы знаем о раннем неолите, чем о более позднем периоде; поэтому на основании археологических данных утвердилось mi юние о том, что первоначальное распространение индоевропейского языка и проявление разнообразия его групп, вероятно, осуществились не ранее периода, ограниченного V и III тысячелетиями до н.э.

Одни лишь лингвистические данные не являются методом точного датирования протоиндоевропейского языка. Технически возможно лишь датирование конечного существования какого-либо материнского языка и появления его дочерних языков. Лингвисты, исследующие индоевропейские языки и спорящие о степени их дивергенции, видимой между самыми древними исторически подтвержденными языками, предположили, что их разделение заняло порядка 2 тыс. лет (см., например, Coivgill & Mayrhofer, 1986). Это в общем относит протоязык ко времени между V и II тысячелетием до н.э., когда, как уверенно полагают, появились отдельные индоевропейские языки.

Глоттохронологию, область сравнительно-исторического языкознания, занимающуюся, в частности, определением дивергенции между родственными языками на основе утраты «основного» словаря, многие ученые считают теоретически сомнительной и, по крайней мере в случае индоевропейских языков, почти не дающей возможности провести соответствующие процедуры с необходимой точностью. Получаемые с ее помощью даты также находятся в пределах между V и III тысячелетиями (Tischler, l973;Ehret, 1988), хотя многие могли бы возразить, что применение такой сомнительной методики не может служить дополнительным подтверждением этих дат.

Общее мнение о датировании протоиндоевропейского языка состоит в том, что на нем говорили в некоторый период времени примерно до 2000 г. до н.э., и есть некоторые свидетельства того, что этот протоязык начал распространяться и разделяться не ранее 5000 г. до н.э. Но необходимо подчеркнуть, что многие лингвисты и археологи убеждены, что этот процесс начался с первоначальным распространением сельского хозяйства из Юго-Западной Азии около 7000 г. до н.э.

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ ПОДХОДЫ К ПРОБЛЕМЕ ПРАРОДИНЫ

Хотя индоевропейская семья языков и протоиндоевропейский язык являются лингвистическими понятиями, одна лингвистика, по-видимому, неспособна определить расположение прародины, и многие языковеды, действительно, считают такой подход бесплодным, находящимся вне компетенции их науки. Существует, однако, ряд процедур, которые лингвисты используют для определения местоположения протоиндоевропейского языка и которые широко применяются в исследованиях других языковых семейств.

Как и в случае с отдельными языками, семейства языков могут также иметь внешние связи с другими языковыми семействами. Вообще говоря, связи могут быть двух типов: контакты между двумя семействами и генетические отношения, при которых два или более языковых семейств, как полагают, происходят от общего предка. Некоторые возражают, что если удастся показать связь протоиндоевропейского языка с другими языковыми семействами, то это должно помочь в определении его географического положения. Предполагалось наличие лингвистических связей между протоиндоевропейским языком, с одной стороны, и семитскими языками Западной Азии, картвельской языковой группой Южного Кавказа, языками Северного Кавказа, крупным уральским объединением языков североевропейской лесной зоны и другими, даже более удаленными группами алтайских (тюркских и монгольских) языков Азии и дравидийских языков Южной Индии - с другой. На основе таких предполагаемых связей протоиндоевропейские языки располагают вблизи от мест бытования одного или нескольких других языковых семейств. Например, на основе связи с уральскими и северокавказскими языками предполагают, что протоиндоевропейские языки применялись к северу от Черного и Каспийского морей, в то время как контакты с картвельской и семитской группами служат основой для предположения о расположении их прародины на юго-западе Азии, обычно в Анатолии. Некоторые предполагают, что все эти языки произошли от одного, возможно, палеолитического языка, называемого иногда ностратическим (от латинского noster - наш. - Прим.ред.), а затем, согласно недавнему предположению К. Ренфрю, распространились из Юго-Западной Азии вместе с распространением сельского хозяйства (Renfrew, 1991).

Проблемы использования внешних контактов для определения местоположения предков индоевропейцев являются достаточно серьезными. Во-первых, сравнения, свидетельствующие в пользу представлений о внешних лингвистических связях между семействами языков, отличаются по своему качеству от представлений о протоязы-ке отдельного семейства, и обычно трудно найти какое-либо положение, которое не опровергалось бы другим лингвистом. Например, ученые выступают как за (Гамкре-лидзе, Иванов, 1984), так и против (Diakonoff, 1985; Harris, 1990) наличия связей протоиндоевропейского языка с семитским и картвельским семействами. Когда мнения немногочисленных лингвистов, занятых анализом связей между семействами языков, так расходятся даже после столетия исследований и обсуждений, то другим специалистам трудно составить определенное мнение в отношении предложенных объяснений. Во-вторых, позиционирование прародины относительно другого языкового семейства предполагает, что его носители имеют надежную привязку в виде документов доисторического периода. В-третьих, не столь очевидно, что природа отношений между семействами языков может быть правильно идентифицирована и датирована так, чтобы можно было определить различие между глубокими генетическими отношениями среди различных языковых семейств и более поздними контактами. В-четвертых, любое гипотетическое сходство основано, по существу, на предположении о том, что объектами сравнения являются смежные языки, а не другие неопределенные языки. Складывается впечатление, что проблема предполагаемого соответствия между протоиндоевропейским и другими семействами языков столь же спорна, как и проблема его прародины, и, возможно, обе они не имеют решения.

Другой подход состоит в предположении о том, что связи внутри семейства индоевропейских языков могут дать ключ к выявлению исходного местоположения источника языка. На это часто возражают, что именно в месте наибольшего различия между индоевропейскими языками можно найти центр их первоначального распространения. Этот принцип «центра тяжести» предполагает, что там, где отдельная лингвистическая группа оказывается широко рассеянной, мы можем считать, что ее распространение произошло сравнительно недавно, в то время как значительное лингвистическое расхождение родственных языков свидетельствует о большей длительности и степени такой дивергенции. Следовательно, весьма широкое распределение индоиранских языков на территории Азии следует интерпретировать как свидетельство относительно недавнего их распространения, и, по-видимому, то же можно сказать о распространении кельтских языков в железном веке в Западной и Центральной Европе. Гораздо большее лингвистическое разнообразие обнаруживается при приближении к территориям, расположенным приблизительно между 20 и 40 град, восточной долготы (рис. 25).

Следуя этому принципу, легче объяснить древнейшее исторически документированное распространение индоевропейских языков от центра, который лежал где-то между линией от современной Польши до Албании на западе и от Днепра до Центральной или Восточной Турции на востоке. Эти границы не слишком точны, так как многое зависит от того, к какому периоду относятся оценки количества разных языков. Если данный пример отнести к периоду около 1000 г. до н.э., то центр тяжести сместится к востоку, так как греческий будет единственным представителем европейских языков, поскольку мы совершенно не осведомлены о расположении языков в остальной части Европы. Кроме того, этот подход, очевидно, предполагает, что языки удаляются друг от друга исключительно из-за увеличения расстояния или со временем, и игнорирует другие факторы, как, например, контакты с носителями иных языков, которые также могли влиять на расширение языкового разнообразия. Тем не менее территория, обозначенная исходя из принципа центра тяжести, в значительной степени включает все основные современные теории происхождения индоевропейских языков, и кажется маловероятным предположение о том, что их прародина находилась далеко от европейской или азиатской зон распространения этого языкового семейства.

Если внутреннее распределение индоевропейских языков не позволяет нам выбрать одну из модных сегодня, но противоречивых теорий, оно все же имеет очень важное значение, связанное с их местоположением и распространением. Любое решение проблемы прародины должно объяснять диалектальные отношения между различными индоевропейскими подгруппами. Например, мы знаем, что сходство между индоарийской и иранской подгруппами настолько велико, что можно реконструировать протоиндоиранскую стадию, находящуюся между протоиндоевропейским семейством и этими двумя подгруппами. Любое решение проблемы прародины, которое помещает непосредственных предков индоарийских языков далеко от предков иранских языков, будет лингвистически маловероятным. Германская, балтийская и славянская языковые группы имеют некоторые общие грамматические особенности и лексические элементы, которые находят не везде; однако в этом случае такие элементы общности можно объяснить тем, что предки этих языков были географически смежными с конца индоевропейского периода. Точно также кельтская и италийская группы имеют множество общих особенностей, но они тоже могли являться главными представителями, вероятно, географически смежных западноевропейских языков. Диалектальные связи приобретают большее значение, если они обнаруживаются не между географическими соседями. Например, существуют, по-видимому, более тесные связи между греческим и армянским языкам (от которых отделились анатолийский и фригийский языки), а также между этими двумя подгруппами и индоиранской подгруппой, чем между указанными подгруппами и любым другим индоевропейским языком (рис. 25), и любое решение проблемы прародины должно так или иначе объяснять эти связи.

Двумя наиболее противоречивыми звеньями в подобных исследованиях являются тохарская и анатолийская подгруппы. Тохарские языки представляются гораздо теснее связанными со своими западными родственниками (Adams, 1984), чем их индоиранские соседи, и поэтому их расположение на восточной окраине индоевропейских языков очень трудно объяснить. Существует два возможных и одновременно противоположных решения. Первое предполагает, что сходство между тохарскими и европейскими языками лучше объясняется миграцией на далекие расстояния из Восточной Европы или Анатолии в направлении Китая. Согласно второму, сходство между тохарскими и европейскими языками основывается не на общих новшествах, а скорее на сохранении архаичных особенностей индоевропейского языка (рис. 25), которые были заменены «центральными» или «южными», т.е. греко-армяно-индоиранскими диалектами (Crossland, 1971). Поэтому тохарские языки, вероятно, всегда находились на периферии индоевропейской территории. В любом случае решение проблемы прародины должно объяснить, как тохарские языки достигли своих исторических мест, имея так мало общего с их индоиранскими соседями.

Существуют проблемы в выявлении отношений анатолийской подгруппы с другими индоевропейскими группами. Она является не только самой ранней из известных индоевропейских групп, но еще и крайне архаична по структуре, в ней отсутствуют некоторые особенности, обнаруженные во всех других индоевропейских языках. Архаичные особенности анатолийского языка объясняют двумя опять-таки совершенно противоположными способами. В первом случае предполагается очень раннее отделение протоанатолийской подгруппы от других индоевропейских групп; при этом считается, что она была не столько потомком протоиндоевропейского языка, сколько его «сестрой», и оба они происходили от протоиндохеттского языка. Во втором случае предполагается, что различия между анатолийским и другими индоевропейскими языками наилучшим образом объясняются внешними влияниями, т.е. тем, что индоевропейский язык, проникший в Центральную Анатолию, подвергся очень сильному влиянию со стороны местных языков и потерял множество своих индоевропейских особенностей вследствие «упрощения». Оба объяснения требуют отделения анатолийского языка от индоевропейского континуума до 2000 г. до н.э.

Мнение о том, что контакты между индоевропейцами и неиндоевропейцами могли ускорить формирование языкового разнообразия, высказывалось не только в отношении анатолийских, но и других индоевропейских языков для определения более ранних границ протоязыка. При этом предполагается, что центр, из которого происходило распространение индоевропейских языков, должен располагаться там, где обнаруживается наименьшее отклонение от реконструированного протоязыка, поскольку это должно показывать, какая индоевропейская группа изменилась меньше, т.е. подверглась наименьшему влиянию иноземных языков. Наоборот, чем больше отклонение языка от реконструированного протоязыка, тем больше вероятность, что общество его носителей удалилось от места своего возникновения и заимствовало неиндоевропейские элементы. Как и все другие лингвистические принципы, этот также имеет теоретические и методологические недостатки. В теории он связывает изменение языка с влиянием коренных языков, которое чрезвычайно трудно реконструировать. Например, на староанглийском языке говорило население, которое смешалось с более древними носителями кельтских языков - племенами бриттов, и все же влияние древнего языка бриттов на английский представляется незначительным. Определить степень изменений также весьма затруднительно, так как никто никогда объективно не оценивал каждый индоевропейский язык в сравнении с реконструированным протоязыком и не определял, какие его особенности наиболее важны. Нет сомнений в том, что такие языки, как литовский, остаются очень консервативными, сохраняя многие более ранние индоевропейские черты, однако это вряд ли означает, что индоевропейской прародиной был балтийский регион. Действительно, недавнее исследование всей области влияний коренных языков на индоевропейские языки (см., например, Polome, 1986; Markey, 1989; Huld, 1990; Натр, 1990) показывает, что не существует индоевропейских языков, в которых не проявлялись бы свойства других (неиндоевропейских) языков.

Концепция индоевропейского языка является по существу лингвистической, однако очевидно, что применения только лингвистических подходов недостаточно для определения местоположения доисторических протоиндоевропейских языков. Это не означает отрицания множества проверенных методов, рассмотренных выше, а только то, что ни один из аргументов не дает возможности выбрать тот или иной вариант расположения языковой прародины. Для решения этой проблемы необходимо перевести лингвистическую концепцию в область явлений, которые могут быть проверены археологическими методами.
КУЛЬТУРА ПРОТОИНДОЕВРОПЕЙЦЕВ

Любая попытка преобразовать представления о народах - носителях протоиндоевропейского языка в археологические понятия должна соотноситься, насколько возможно, с лингвистическими данными. Только таким образом можно избежать сложных и ненадежных допущений относительно культуры или физического типа протоиндоевропейцев, а также формирования археологического решения, игнорирующего лингвистические подходы к проблеме. Лексико-культурный анализ, методика, которая предоставляет широкий диапазон дат, связанных с протоиндоевропейским языком, является, очевидно, одной из процедур соотнесения лингвистической информации с археологическими данными. Такой подход, возможно, не даст полной картины доисторической культуры, но может идентифицировать некоторые категории материальной культуры, окружающей среды или социального поведения, с помощью которых археолог может попытаться отличить одну доисторическую культуру от другой.

Климат, в котором жили протоиндоевропейцы, не сильно отличался от современного, им, очевидно, были знакомы как снег, так и жара. Окружающая их среда включала реки, леса с разными деревьями (Friedrich, 1970), среди которых были по крайней мере береза, дуб, ива, ясень и, возможно, тис и сосна. Наличию бука (соответствующее слово есть только в европейских языках и даже в них -с сомнительным начальным пониманием) придавалось большое значение, так как обычный бук не произрастал к востоку от линии, соединяющей Балтику с нынешней Одессой. Это, как предполагалось, являлось доводом к пользу расположения прародины в Центральной или Северной Европе, однако известно, что другие виды бука растут вдоль побережья Черного моря и на Кавказе, хотя происхождение этого слова может быть более поздним по сравнению с протоиндоевропейским периодом.

Перечень диких животных, обычно относимый к протоиндоевропейскому языку, включал таких животных, как выдра и бобер, а также волка, лисицу, медведя, рысь, лося, благородного оленя, зайца, ежа, мышь и, возможно, косулю. Наиболее важный реконструированный ихтиологический термин - «семга» (Salmo salaf), что, следовательно, вновь указывает на Северную Европу как на языковую прародину (ТЫете, 1954). Однако слово это могло означать и форель - вполне обычный вид для всей Евразии (Diebold, 1976).

В перечень слов, обозначавших домашних животных, входил крупный рогатый скот. Согласно хорошо выполненной реконструкции, этот перечень содержал несколько разных корней, таких как корова, вол и бык, а в индийской и греческой языковых группах используется тот же термин для обозначения жертвоприношения крупного рогатого скота. Подтверждено наличие понятий «овцы», «ягнята» и «коза», а также множества родственных слов, которые вместе со словами, обозначающими свинью и собаку, вероятно, должны быть включены в указанный перечень. «Лошадь» (англ. horse) является ясно реконструируемым термином, который встречается в разных лингвистических группах и языках (например, в староирландском - эч (ech), латинском - екуус (equus), греческом микенского периода - и-ко {i-qo), иероглифическом лувий-ском - асува (asuwa), староиндийском - асва- (dsva-} и «тохарском В» - якве (yakwe)). Это, вероятно, наиболее «диагностируемый» вид, так как распространение и дикой, и домашней лошади в неолите и начале бронзового века ограничивалось Евразией. Лошадь не была известна к югу от Кавказа до примерно 4000 г. до н.э. и незадолго до 2500 г. до н.э. в Иране или Индии, что чрезвычайно затрудняет отнесение прародины индоевропейцев на юго-восточную периферию. То же можно сказать и об Анатолии в период до второй половины IV тысячелетия до н.э.; лошадь была неизвестна и в Греции приблизительно до 2000 г. до н.э. Свидетельства присутствия лошади обнаруживаются дальше к северу Юго-Восточной Европы, но они обычно связываются с распространением одомашненных лошадей на территории современной Украины.

Существует традиционный взгляд, согласно которому протоиндоевропейцы использовали лошадей. Он в значительной степени базируется на допущении о том, что им была знакома одомашненная лошадь. Этот термин обычно воспринимается именно в таком смысле, и хотя трудно доказать, что протоиндоевропейское слово эквос (ekims) означало «одомашненная лошадь», существует дополнительное свидетельство в пользу такого мнения. Ко времени, к которому относятся самые ранние исторические документы, все слова, родственные слову «лошадь», естественно, относились к одомашненным лошадям. Имеется соответствие между литовским и староиндийским словосочетанием «хвост лошади». Кроме того, в латинском языке слово «домитор» (domitor) и в родственном ему санскритском слово «дамитар» (damitdr-) означают человека, который «приучает (обучает) лошадей», а устная форма означает «обучение лошади» в староирландском и других языках. Дополнителые лингвистическое подтверждение можно получить из церемонии инаугурации, известной в древних Индии, Риме и Ирландии, которая включает соединение правителя с лошадью; кроме того, элемент «лошадь» часто присутствует в личных именах индоевропейцев. Следовательно, перед отмеченной лингвистической дивергенцией те, кто населял индоевропейский континуум, были очень хорошо знакомы с домашней лошадью. Примерно около 4000 г. до н.э. центр одомашнивания лошади должен был располагаться в степи и лесостепи между Днепром и Уралом.

Экономика также включала сельское хозяйство, хотя трудно идентифицировать виды зерновых культур точнее общего названия «зерно». В европейских языках существовали названия, означавшие «ячмень» и «овес», но родственные им понятия отсутствуют в азиатских языках. Имелись также названия сельскохозяйственных орудий, связанных со сбором урожая и обработкой растений, - серпа, зернотерки и, возможно, наиболее легко определяемого -плуга, который, как принято считать, отражает сельскохозяйственные методы, несколько более прогрессивные по сравнению с поздним неолитом.

Набор слов, относящихся к поселениям и архитектуре, к сожалению, не особенно четко выявляется. У предков индоевропейцев явно были дома, поскольку существуют, например, латинский «домус» (domus), русский «дом», армянский «тун» (tun), староиндийский «дама» (ddma-), которые были организованы в большие поселения или деревни. Несколько названий указывают на наличие представления о замкнутом пространстве: старонорвежское «гардр» (gardf) - забор, русское «город», хеттское «туртас» (gurtas) - цитадель, староиндийское «грхи» (grhi-) - дом, «тохарское В» «керсийи» (kerciyi) - дворец, а также, вероятно, об укрепленных местах проживания, корни которых к тому же указывают па возвышенное место, такие как литовское «пилис» (pilis) - форт, греческое «полис» - город, староиндийское «пур» фиг) - форт, фракийское «бриа» (brio) - форт и «тохарское В» «райи» (riye) - город.

Свидетельства о наличии ремесел ограничены, они относятся к гончарным работам и работам по дереву, а также к некоторым индивидуальным инструментам, например, шилу и точильному камню, или украшениям вроде бус: например, албанское «варг» (varg) - нитка бус, «тохарское В» «варки» (warke) - бусы. Естественно, есть свидетельства о различных предметах одежды: латинское слово «вестис» (vestis) и «тохарское В» «вастси» (tvastsi); деталях одежды -литовское слово «юоемуо» (juosmuo) и авестийское «ях» (yah) - ремень. Металлы не имеют точных обозначений, но соответствия, такие, как латинское «аэс» (aes) - бронза, готское «аиз» (aiz) - руда и староиндийское «аяс» (dyas-) -металл, железо, предполагают знакомство по кра иней мере с одним металлом, возможно медью, хотя имеются надежные свидетельства знакомства и с золотом (латинское «аурум» (аигит), «тохарское В» «вас» (was) и серебром. Так как медь и в меньшей степени золото известны нам по стоянкам на большей части территории Евразии начиная с неолита, то складывается впечатление, что знание серебра было ограничено примерно до 3500 г. до н.э. регионами Кавказа, Черного моря и Юго-Восточной Европы, включая эгейский регион (Mallory & Huld, 1984).

Существовало множество технологических терминов, которые могли относиться и к хозяйственной, и к военной деятельности. Они включают слова для обозначения таких предметов, как «нож», «копье» (староирландское «гае» (gae) - копье и староиндийское «хесас» (hesas-) - метательный снаряд), «лук» (греческое «биос» (bios) - тетива и старой! щийское «джайя» (jyd) - веревка для лука, тетива), «стрела» (греческое «иос» (ios) и староиндийское «ису» (isu-) и «топор» («тексо» (tekso-). Одно слово, вероятно, связано с войной - «(х)нси» ((h)nsi-) - «меч», что подтверждается таким же значением латинского слова «энсис» (ensis) и санскритского «аси» (asi-). Это слово создает некоторые трудности при интерпретации, так как мечи не были известны в период неолита, данный тип оружия вообще относят к позднему бронзовому веку. Непросто найти соответствие для протоиндоевропейского слова «меч» до дивергенции протоиндоевропейского языка, но недавняя находка медного меча в могиле вблизи поселка Новосвободная на Северном Кавказе, датируемого концом IV тысячелетия до н.э., является свидетельством в пользу такой исключительной возможности. Более вероятной, однако, является эволюция первоначального значения слова «нож», отмечаемая в некоторых индоевропейских языках; например, староанглийское слово «сиакс» (seax) означает «нож» и «меч», и в данном случае это подтверждается родственным словом «аси» (asi-) на языке пали, которое тоже означает «нож».

Транспортные средства протоиндоевропейцев включали как лодки (староирландское «нау» (паи), латинское «навис» (navis), старонорвежское «нор» (nor), староиндийское «нау» (паи-) и т.д.), так и колесные повозки (слова, обозначающие колесо, оглоблю и езду на телеге) и пару запряженных волов. Предполагается, что эти слова относятся скорее к тяжелым колесным повозками или телегам, запряженным волами, чем к более легким колесницам, запряженным лошадьми. Свидетельства о наличии колесных транспортных средств встречаются начиная с IV тысячелетия до н.э. на территории от Центральной Европы до степей и далее до Месопотамии.

В индоевропейской терминологии слова, обозначавшие отношения родства и брака, указывают на общество с доминированием мужчин, в котором мужья приобретали женщин себе в дом с помощью некоторой формы обмена подарками. Лексика заметно подчеркивает роль мужчин, и хотя часто используется термин «патриархальный», он мало значит при отсутствии доказательств существования явно матриархальных обществ. Есть некоторые данные о вождях сообществ, хотя трудно точно определить их общественную роль. Совпадение значений слов, обозначающих «поселение» и «клан», показывает, что протоиндоевропейское слово «уик> (wik-) относится к такому сравнительно большому родовому образованию, как клан. Часто упоминаемое соответствие между староирландским «ри» (п), латинским «реке» (rex) и староиндийским «радж» (raj-), означающими «властитель», оспаривается на том основании, что упомянутое индийское слово не может соответствовать западноевропейским словам, связанным с понятием «королевство» (Scbarfe, 1985). Существует также несколько терминов, связанных, очевидно, с военными институтами: например, протоиндоевропейское слово «кор» (qor-), видимо, лежит в основе среднеирландского «куир» (cuire) - отряд, толпа, старонорвежского «херр» (herr) - армия, литовского «карас» (kdras) - война, армия, греческого «коиранос» (koiranos) - командир и староперсидского «кара» (kara-) - армия, люди.

Поддаются реконструкции также термины, связанные с божествами и общей сферой верований; они включают бога неба - индийского Диаупитара (Dyaupitdr), греческого Зевса-«патера» {Zeuspater) и латинского Юпитера (Jup-pitef), духов - старонорвежского «асе» (ass) - бог, староиндийского «асу» (dsii) - могучий дух; старонорвежского «драугр» (draugr) и староиндийского «дру» (dru-) - призрак, а также общие представления о благоговении, почтении, священном и социально-религиозные понятия, касающиеся закона, порядка, обязательства и т.д. Действовавшие религиозные обряды могут быть поставлены в соответствие с латинским «дапс» (daps) - жертвенная пища, староанглийским «тайбер» (fiber) - жертва, армянским «таун» (tauri) - банкет и «тохарским А» «тап» (tap-) - пища. Имеются также свидетельства ритуалов употребления напитков, таких, как греческий «хеума» (kheuma) и староиндийский «хоман» (khomann) - возлияние.

АРХЕОЛОГИЧЕСКИЕ СВИДЕТЕЛЬСТВА

Применение методов археологии при исследовании проблемы языковой прародины и процесса распространения различных индоевропейских языковых групп сильно ограничено тем, что результаты применения этих методов являются скорее вероятными, чем вполне определенными, поскольку археология без помощи текстовых документов и только на основании остатков материальной культуры, хозяйственной деятельности или социального поведения в принципе не может выявить, на каком языке говорили люди. Кроме того, поскольку представляют интерес данные о миграциях, процесс распространения языков не должен приводить к явным несоответствиям археологическим находкам.

Первоначально считалось, что различные «ветви» индоевропейских народов сформировались на их прародине, при этом, например, кельты отправились на запад, а индо-иранцы - на юг и восток. Современная модель индоевропейских экспансий исходит из того, что лингвистический континуум увеличивался в размерах до тех пор, пока процессы дивергенции не стали разделять его на все более удаленные группы. Эта экспансия требовала не только миграций на большие расстояния, но и незначительных перемещений населения и менее тесных контактов, при которых периферия постепенно абсорбировала неиндоевропейских соседей. Следствием этого эффекта бильярдного шара должно было быть отсутствие каких-либо признаков, отмечающих направление переселения индоевропейцев с их прародины к местам последующего проживания. Каждая постепенно ассимилировавшаяся подгруппа могла сохранить достаточную часть собственной культуры, поэтому языковые изменения могут быть без особых трудностей выявлены среди археологических да! шых.

Представляется целесообразным кратко рассмотреть процесс изменения языка начиная с его основ. Индоевропейские языки распространялись на новых территориях социальными группами, отношения которых с окружающим населением могли быть очень разными. В некоторых случаях распространение языка, вероятно, происходило в регионах с такой низкой плотностью населения, что индоевропейцы стали быстро составлять большинство. Такой процесс мог происходить, например, при расселении степных скотоводов в азиатском степном регионе, где их система хозяйствования могла прокормить гораздо более многочисленное население, чем коренное население охотников-рыболовов-собирателей того времени. Согласно другому предположению, выдвинутому К. Ренфрю (Renfrew, 1987), индоевропейские языки распространялись первыми земледельцами в Европе, которые постепенно ассимилировали любые мезолитические народы благодаря более продуктивной системе хозяйствования и более высокой рождаемости.

Второй путь распространения языка включал перемещение индоевропейских меньшинств в занятые другими народами территории. Если это приводило к распространению нового языка, что иногда называется «господством элиты», то меньшинство силой или путем экономического давления подчиняло коренное население, которое затем принимало язык пришельцев. Если бы эта модель полностью соответствовала археологическим находкам, то следовало бы ожидать обнаружения свидетельств об особом положении индоевропейцев, например, элитных захоронений или иерархических поселений. К сожалению, экспансия языка меньшинства не обязательно должна быть тесно связана с простыми археологическими моделями. Наиболее вероятным представляется, что лингвистической ассимиляции неизменно предшествует двуязычие общества -период, в течение которого коренное население говорит и на собственном языке, и на языке пришельцев. Постепенная ассимиляция коренного населения происходит по мере того, как оно во все большем объеме начинает использовать новый язык в ситуациях, когда есть выбор, на каком языке говорить. Можно ожидать, что с течением времени язык пришельцев распространялся в различных сообществах. Например, индоевропейский язык мог первоначально использоваться при обмене или торговле, которые индоевропейцы контролировали, как и выбор языка межнационального общения. Он мог также служить языком военных сообществ, которые, согласно некоторым данным, являлись индоевропейским нововведением. Кроме того, престижные религиозные церемонии, по-видимому, выполнялись на индоевропейском языке. В конечном итоге число ситуаций, в которых использовался местный родной язык, сокращалось, и он оставался лишь домашним языком, на котором говорило только старшее поколение, а затем и вообще выходил из употребления. Поскольку этот процесс длился в течение многих поколений, вряд ли можно ожидать, что археологические находки остатков материальной культуры будут зеркально отражать столь медленные изменения в обществе. Действительно, повседневное использование элементов материальной культуры коренных народов пришельцами - индоевропейцами, могло маскировать всю картину событий. Эти оговорки, конечно, не устраняют необходимости получения конкретных археологических данных о том, что люди переместились из одного пункта в другой и распространили свой язык.

ОБЩЕПРИНЯТЫЕ КОНЦЕПЦИИ ПРАРОДИНЫ

Хотя нет полностью удовлетворительного решения проблемы прародины, в настоящее время множество территорий рассматриваются в качестве предполагаемой прародины индоевропейцев, и эти концепции получают широкую поддержку (карта 6). Одни ученые считают, что их прародина в Азии, точнее, на территории Анатолии и Армении; другие предлагают некий вариант европейской прародины. Ни одно из этих решений не ново; фактически все они впервые предложены еще в ХIХ в. до н.э., что показывает, насколько трудноразрешимой является проблема прародины. Следует также подчеркнуть, что существует так много вариантов, отличающихся мелкими деталями, что даже сторонники одной теории прародины зачастую скорее противоречат, чем поддерживают друг друга.

Так называемая модель XIX в. до н.э. предполагает, что наиболее вероятное месторасположение прародины индо-европейцев находилось в Азии. Эта гипотеза поддержана Библией (согласно которой они происходят от Иафета, сына Ноя), а также подкрепляется весьма распространенной верой в некий исключительный «свет с востока», взглядом на историю, всегда обращавшимся к Азии в поисках новшеств человеческой культуры, и убеждением в том, что человек, по крайней мере так называемая кавказоидная раса, происходит из горных областей Западной Азии, обычно где-то между Кавказом и Памиром. Эта теория поддерживалась научными кругами, особенно активно после первого знакомства европейских ученых с древними письменами Индии и Ирана и с самими древними иранскими текстами, которые упоминают о вере в арийскую прародину, расположенную в горах Западной Азии. У сторонников азиатской прародины были и другие, более специфические аргументы. Они включают убеждение в том, что предки индоевропейцев принесли в Европу сельское хозяйство и что индоевропейские языки были в контакте с языками Западной Азии, особенно с семитскими, но также и с шумерскими. В целом модель XIX в. до н.э. объясняет индоевропейскую экспансию расовым превосходством, способствовавшим распространению даров цивилизации из Азии в Европу, а также связывает ее с древними мигрировавшими скотоводческими народами, племена которых сравнимы как с семитскими племенами Западной Азии, так и тюркскими племенами Азии.

В настоящее время идея азиатской прародины поддержана в работах таких лингвистов, как Т. Гамкрелидзе из Грузии, И. Иванов из России (1984), А. Долгопольский из Израиля (ранее жил в России) (Dolgopolsky, 1987), и археологов, например, В.А. Сафронова из России (1989), К. Ренфрю (Renfrew, 1987) и Э. и С. Шерратт (Sherratt & Sberratt, 1988) из Великобритании, классика этой науки Р.Дрюиса (Drews, 1988) из США, а также других ученых. Хотя все они доказывают, что распространение индоевропейцев связано с областью Анатолии-Армении, их аргументы не всегда сопоставимы. Гамкрелидзе, Иванов и Долгопольский, например, рассматривают предполагаемые лингвистические отношения между протоиндоевропейским и протосемитским (и протокартвельским) языками как главные аргументы в пользу отнесения прародины индоевропейцев к Анатолии, в то время как В.А. Сафронов вслед за лингвистом Н.Д. Андреевым из России (1986) доказывает, что протоиндоевропейский был «северным» языком, т.е. он генетически связан с уральскими и алтайскими языками, а любые элементы сходства между индоевропейским и семитским языками происходят от их взаимного обмена.

Многие из этих ученых также выдвигают предположения о «первичной» и «вторичной» прародинах. Если все согласны с тем, что древнейших индоевропейцев следует поместить в Азию, то Т. Гамкрелидзе и И. Иванов считают Азию прародиной только языков анатолийской, греческой, армянской и индоиранской групп и вторичной родиной для европейских языков, которые распространялись с севера Кавказа. Подобно этому, А. Долгопольский предполагает, что, хотя древнейшая (анатолийская) стадия развития протоиндоевропейского языка находится в Азии, тем не менее в соответствии с принципом «центра тяжести» следует указать Балканы как место, откуда распространились все другие индоевропейские языки. В.А. Сафронов также относит к Анатолии только древнейшую стадию эволюции индоевропейцев, но фактическое место распространения поздних индоевропейцев располагает к северу от Карпат, так как Азия не удовлетворяет критериям окружающей среды, реконструированной лексико-культурными средствами. В.А. Сафронов даже предполагает, что хетты и лувийцы переселились в Анатолию из Европы. Э. и С. Шерратт предлагают в качестве прародины протоиндоевропейцев Центральную или Западную Анатолию, основываясь на распределении древних земледельческих сообществ, однако фактическое формирование и распространение протоиндоевропейского языка, вновь за исключением Анатолии, относится ими к периферии прибрежных районов у Черного моря, где индоевропейские языки развились, возможно, аналогично языкам пиджинам (тип языков, используемых как средство межэтнического общения в среде разноязычного населения. - Прим.ред.) в связи с формированием систем обмена.

Двое сторонников «анатолийской родины» предлагают четкие модели происхождения и экспансии индоевропейцев, хотя они опять настолько отличаются в деталях, что должны рассматриваться как оппоненты по отношению друг к другу. К Ренфрю предполагает, что протоиндо-европейцы должны быть связаны с возникновением сельского хозяйства в Анатолии и что распространение индоевропейских языков начиная с 7000-6500 гг. до н.э. является результатом роста численности населения и его экспансии из поколения в поколение, поскольку пришедшие в Европу земледельцы несли с собой более производительное хозяйство в виде «волны усовершенствований», распространявшуюся до Атлантики, вокруг Черного моря и на восток в Азию. Р. Дрюис также помещает индоевропейцев в Анатолию-Армению, но связывает их с распространением военных действий с применением колесниц около 1600 г. до н.э.

Совершенно очевидно, что концепция азиатской, особенно анатолийской прародины индоевропейцев неодинаково аргументируется каждым из ее сторонников, а разнообразие временных рамок столь велико, что многих из них следует считать скорее оппонентами. Например, хотя и справедливо, что английский язык происходит из Англии, но это верно только если говорить об Англии 1100-1900 годов н.э., но ни в коем случае нельзя считать, что тот язык, на котором говорят в США, Канаде, Австралии или Индии, произошел от английского языка позднего бронзового века. Все же различия между теми, кто относит индоевропейскую экспансию к началу неолита (в частности К. Ренфрю и В.А. Сафронов), и теми, кто придерживается более поздней даты (например Т. Гамкрелидзе и И. Иванов), приводят к теориям, временные выводы которых отличаются на порядок, и еще больший временной интервал отделяет их от дат, предложенных Р. Дрюисом.

Убедительность «азиатских» аргументов основывается прежде всего на двух фактах: это место подходит для семитских и других языков Юго-Западной Азии, если привлекаются связи с такими языками; более важным является положение, выдвинутое К. Ренфрю, о связи распространения индоевропейских языков с распространением сельского хозяйства, а помещение их прародины на юго-запад Азии объясняет механизм распространения языка, что можно проследить по археологическим документам.

В то же время различные «азиатские» теории имеют и большие или меньшие недостатки. Прежде всего распространение протоиндоевропейцев около 1700-1600 гг. до н.э. и его связь с военными действиями с применением колесниц, как предполагал Дрюис, маловероятно (хотя вполне допустимо, что эта связь была возможна во времена ранней индоиранской экспансии). Несмотря на то что есть термины, обозначающие колесные повозки, фургоны и телеги, нет никаких лингвистических свидетельств, что протоиндоевропейцы имели общий набор слов, обозначающих легкие колесные повозки, например колесницы, а любые модели повозок, появление которых совпадает с началом экспансии индоевропейцев лишь около 1700 г. до н.э., кажутся слишком современными, чтобы они могли помочь объяснить различия между древнейшими выявленными индоевропейскими языками. Наконец, эта теория не имеет твердых археологических доказательств. Гипотеза, выдвинутая Т. Гамкрелидзе и И. Ивановым, выводящая индоевропейцев из региона Восточной Анатолии-Армении, помещает протоиндоевропейцев на территорию, в которой они должны были быть фактически в окружении носителей неиндоевропейских языков (кавказских, хурритских, хеттских). Это предполагает, что предки греков на пути к местам своего последующего проживания каким-то образом обошли территорию анатолийских языков, но в отсутствие каких-либо свидетельств переселения с этой территории такое предположение также кажется археологически несостоятельным.

Одной из причин того, что лингвисты выдвинули идею «вторичной» родины, является несоответствие гипотезы об эгейско-анатолийской прародине лексико-культурным требованиям реконструированного словаря; например, Анатолия должна находиться, по-видимому, вне ареала обитания бобра и произрастания березы, термины для которых входят в протоиндоевропейский словарь (Dolgopolsky, 1987). К сожалению, письменные свидетельства из Анатолии недостаточны для ответа на вопрос, имеет ли этот язык полностью родной словарь, т.е. исходный местный словарь периода неолита, который мог превратиться в анатолийский язык, или его следует относить к территории вне Анатолии или начиная с более позднего периода. Имеющиеся у нас сведения весьма затрудняют увязывание протоиндоевропейского языка (или прото-анатолийского) с возникновением сельского хозяйства в этом регионе в VII тысячелетии до н.э. Слово «лошадь», например, уверенно реконструировано в протоиндоевропейском языке, хотя до IV тысячелетия до н.э. нет никаких останков лошадей, найденных в Анатолии или в Греции, где, согласно этой теории, около 6500 г. до н.э. должны были существовать предки греков. Если бы прародина была расположена в Анатолии, то нам было бы трудно объяснить, почему в лувийском и греческом языках используется одно и то же индоевропейское слово для обозначения животного, которое они не должны были знать еще в течение тысяч лет. Что касается названий вторичной продукции, то хетты также имели слово, обозначающее «шерсть», которое было родственным этому слову в других индоевропейских языках. На основе таких слов и иных свидетельств неиндоевропейской «основы», имевшейся на территории Восточного Средиземноморья, анатолийское происхождение индоевропейского языка могло состояться не ранее IV тысячелетия до н.э. и, вероятнее, вне Анатолии, чем на основе какой-либо существовавшей там ранней неолитической культуры. Кроме того, распространение протоиндоевропейцев вместе с сельским хозяйством должно было инициировать языковые изменения гораздо раньше, чем полагают многие лингвисты. Например, самые древние греческий и индоарийские языки, которые, как считается, тесно связаны общими лингвистическими новшествами, должны были быть разделены, согласно неолитической модели, вероятно, примерно 5 тыс. лет, а не 1 -2 тыс. лет, как предполагают лингвисты. Кроме того, если протоиндоевропейский язык действительно развился на западной границе картвельских, хеттских или хурритских языков, то мы могли бы ожидать гораздо большего соответствия между этими языками и протоиндоевропейским языком, чем до сих пор полагают. Наконец, модель, предложенная К. Ренфрю, которая предполагает перемещение народа из Анатолии, не допускает ни вторичных перемещений индоевропейцев, ни появления в Европе окультуренных неолитических популяций. Это возражение, однако, не является определяющим, так как его можно легко смягчить, признав изначальное распространи те земледельцев откуда-нибудь с Дуная и затем допустив более сложное и позднее распространение языка через остальную часть Европы (Zvelebil &.Zvelebil, 1988).

Соображения в пользу расположения прародины в Европе высказывались начиная с XIX в., хотя они и не столь стары, как азиатская гипотеза. Первоначально идея европейской прародины была сформулирована на основании принципа «центра тяжести», но получила широкое распространение только теперь из-за отжившего представления о том, что «первоначальные» индоевропейцы были арийскими блондинами, появившимися из Северной Европы. КХХ в. были изучены археологические данные в поддержку этой теории, oco6ei \ но в работах немецкого археолога Г. Коссинны (G. Kossinna). Существование обширной прародины в Центральной Европе защищалось и в более современных трудах, например, в работе итальянского лингвиста Дж Девото (Dei 'oto, 1962), в то время как венгерский археолог Я. Маккей (Makkay, 1991) подчеркнул важную (хотя не исключительную) роль культуры линейной керамики в распространении индоевропейских языков. Наконец, Балканы также рассматривались как потенциальный регион прародины, особенно на основе лингвистических данных о «центре тяжести», например, русскими лингвистами Б. Горнунгом (1964) и И. Дьяконовым (Diakonoff, 1985), или как «вторичная родина» А. Долго-польским (Dolgopolsky, 1987). Следует отметить, что все эти предполагаемые места прародины находятся к западу от р. Днепр.

Подобное расположение прародины в Европе находит поддержку среди тех лингвистов, которые считают, что протоиндоевропейский язык гораздо ближе к уральским или, возможно, северокавказским языкам (Старостин, 1988), чем к любому из западноазиатских языков. Эта предполагаемая европейская прародина также попадает в середину рассеянной массы индоевропейских языков, ближе к «центру тяжести», причем благодаря предположению о раннем отделении анатолийской подгруппы получается приемлемая модель диалектных отношений в пределах протоиндоевропейского языка. С учетом реконструкции окружающей среды и общества существование протоиндоевропейцев в Центральной или Северной Европе около 5-2,5 тыс. лет до н.э. примерно соответствует археологическим данным того периода; например, в пределах всей этой территории к IV тысячелетию до н.э. появляются дикие и одомашненные лошади, колесные транспортные средства, вторичная продукция и предположительно определяемые элементы окружающей среды и предметы материальной культуры.

Существуют, однако, серьезные возражения против некоторых предположений о европейской прародине. Даже если отвергнуть распространение индоевропейских языков из Анатолии вместе с распространением сельского хозяйства, трудно отрицать некоторое перемещение населения из Азии в Юго-Восточную Европу в VII тысячелетии до н.э. Следовательно, будет непоследовательным настаивать на том, что первые земледельцы Юго-Восточной Европы были протоиндоевропейцами, а земледельцы Анатолии - нет, если, как обоснованно предполагает Ренфрю, они, по-видимому, говорили на одном языке. Неолитические культуры региона Дуная иногда выделялись как протоиндоевропейские, за исключением их южных соседей, в предположении, что хотя неолит Юго-Восточной Европы был результатом азиатской (возможно, неиндоевропейской) колонизации, культура линейной керамики, известная по находкам от Голландии и Франции до Западной Украины, была результатом эволюции окультуренного местного населения. Следовательно, как подчеркивал Я. Маккей, наличие единственной отличительной черты (этоса) могло скорее объяснить быстрое распространение линейной керамики, чем фактическое перемещение населения. Однако многие все еще рассматривают «дунайскую» культуру как результат распространения неолитической культуры юго-востока Анатолии (см., например, Zvelebil & Dolukhanov, 1991).

Очевидно, если искать предков индоевропейцев дальше на севере, например, среди культур линейной керамики или культуры северного неолита типа культуры воро-ноковидных кубков и более поздней культуры шнуровой керамики, то труднее будет объяснить присутствие индоевропейцев в Средиземноморье и Азии, так как очень затруднительно найти какие-либо археологические свидетельства экспансии из этих мест на юг и восток в указанное время. Особенно спорной является связь между европейской территорией к западу от Днепра и культурами степей Украины и России; как считается, эта связь, независимо от положения прародины, распространяется по крайней мере на индоиранские языки.

Если «первичная» и «вторичная» родины являются главным элементом некоторых из азиатских гипотез, то многие сторонники европейской прародины основываются на мнении о двух местах ее расположения. Это означает, что родина европейских языков лежит либо на севере, либо на востоке Центральной Европы, в то время как индоиранские языки происходят из степных и лесостепных регионов современной Украины и юга России. Эта модель базируется на широком культурном различении преимущественно сельскохозяйственных народов, обитавшими к западу от Днепра, и в основном скотоводческих племен, живших к востоку от этой реки; обе эти группы должны рассматриваться как древние носители индоевропейского языка. Имелись также попытки объединить названные зоны в одну прародину. Например, и испанский (мексиканский) археолог П. Бош-Гимпера (Bosh-Gimpera, I960), и польский (британский) археолог Т. Сулимирский (Sidimirski, 1968) утверждали, что прародина могла простираться от Центральной Европы до региона степей. Эти же территории позднее предлагались в качестве прародины и другими авторами, например немецким археологом Л. Киллианом (Killian, 1983).

Если степные культуры должны быть размещены на территории прародины вместе с центрально-восточноевропейскими культурами, то они могли быть связаны тремя возможными способами. Первый предполагает, что мезолитическая основа во всей Центральной Европе и степном регионе была, по существу, предпротоиндоевропейской и что оба региона эволюционировали в форму протоиндоевропейцев, а степь при этом представляла их восточную ветвь. Последнее является очень сомнительным компромиссом, так как не объясняет, почему такие отдаленные сообщества должны были быть фактически лингвистически идентичными многие тысячи лет и разработать одинаковый набор слов для обозначения явлений природы и окружающей среды, а также новшеств позднего неолита. Второе объяснение признает, что должна была существовать историческая связь между двумя указанными регионами (если оба рассматривать как индоевропейские), и предполагает, что она была установлена в Юго-Восточной Европе.

Как уже отмечалось К. Ренфрю в его «азиатской» гипотезе, через эти места с запада на восток распространялась система производящего продовольствие хозяйства, которое, вероятно, вели и сообщества степной культурной зоны. В таком случае у всех народов этой группы должен был быть один и тот же язык. Позже В.А. Сафронов утверждал, что степные культуры, особенно археологическая ямная культура (культура эпохи неолита в степях Восточной Европы; названа по устройству могильных ям под курганами. - Прим.ред.), произошли от культуры воронковидных кубков и отсюда в IV тысячелетии до н.э. распространились по степи. Проблема в связи с этим состоит в том, что существующие археологические данные не подтверждают постепенного распространения производящего хозяйства и, отчасти, перемещения населения из балканского региона или Центральной Европы через степной регион; напротив, скорее можно видеть явный разрыв между оседлыми земледельцами, тяготевшими в конечном счете к Юго-Восточной или Центральной Европе, например, область вблизи села Триполье под Киевом, и экономически автономными степными и лесостепными культурами за Днепром, которые прошли свои очень разные пути к сельскому хозяйству (Zvelebil & Dolukhanov, 1991). Действительно, данные исследований экономических основ степных культур (Shnirelman, 1993) свидетельствуют о том, что их тип производящего хозяйства происходит из района Кавказа.

Третья возможная ассоциация между Центральной и Восточной Европой и степью заключается в ином решении проблемы прародины — в так называемой курганной теории. В этой модели направления миграции прямо противоположны, и прародина помещена на территории степи и лесостепи между Днепром и Уралом, занятой в те времена в основном скотоводческими племенами, хоронившими своих умерших под курганами. При этом утверждается, что индоевропейские народы переселялись с территории юга Украины и России на восток в Азию и, возможно, на юг в Восточную Анатолию через Кавказ, а также на запад, в Центральную и Северную Европу.

Эта «степная» теория была впервые выдвинута в 1890 г. немецким специалистом по проблемам индоевропейцев О. Шрадером (Otto Schroder), который в качестве прародины предложил юг России, так как, по его мнению, это была единственная территория, позволяющая удовлетворительно объяснить существование многих общих специфических европейских названий деревьев и хозяйственных черт, которые отсутствуют в индоиранской группе. Теория Шрадера осталась «изолированной» и подвергалась критике в течение множества лет, пока 3. Файст (Sigmund Feist) в 1913 г. не нашел дополнительные свидетельства в ее пользу. «Степная» теория в дальнейшем была принята Дж. Пуассоном (Poisson, 1934) и даже рассматривалась известным английским археологом Гордоном В. Чайлдом (Childe, 1926). Лингвистические данные в пользу прародины, включавшей и индоиранских скотоводов, и европейских земледельцев, также подчеркивались в работах В. Бранденштейна (Brandenstein, 1936). В настоящее время эта теория степного вторжения наиболее тесно связана с работами американского (по происхождению литовского) археолога М. Гимбутас (Gimbutas, 1991). Гимбутас утверждала, что индоевропейское общество скотоводов возникло в приволжских степях и распространилось на запад, внезапно появившись среди оседлых неиндоевропейских земледельцев в нижнем течении Дуная и далее. Перемещение происходило тремя волнами: около 4500-4000 гг., 3500 и 3000 гг. до н.э. Постоянное давление степных скотоводов привело к появлению патрилинейного и патриархального общества, которое использовало лошадей, строило укрепления на холмах, правя оттуда, хоронило умерших под курганами и поклонялось солнечным божествам. Это привело к постепенному слиянию матриархальных мирных земледельческих сообществ «старой Европы» с индоевропейцами, которые, будучи правящей элитой, изменили лингвистическую траекторию Европы.

«Курганная» теория помещает прародину немного к востоку от центра распространения индоевропейцев и обеспечивает наиболее вероятную связь между историческими индоиранцами Азии и их европейскими родственниками. Действительно, почти все решения индоевропейской проблемы должны связывать степные культуры с более поздними индоиранскими культурами, по крайней мере по этому поводу имеется широкое согласие. Кроме того, как в случае с Центральной Европой, «курганная» гипотеза надежно согласуется с данными лексико-культурной реконструкции, поскольку этот район является родиной одомашнивания лошади, дает свидетельства в пользу наличия в древности колесных транспортных средств и других предполагаемых признаков индоевропейцев и даже позволяет использовать их для объяснения успеха индоевропейской экспансии.

Как и другие теории, «курганное» решение имеет свои слабые места. В то время как «курганные» нашествия далеко на запад вплоть до р. Тиса в современной Венгрии подтверждаются общепризнанными археологическими данными (Anthony, 1990), аргументы в пользу дальнейших «курганных» перемещений вне Юго-Восточной Европы скорее основываются на данных о родовых подобиях, например, на распространении одомашненной лошади, колесных транспортных средств, защитных сооружений, курганных захоронений, боевых топоров и могильников животных, которые достаточно хорошо объясняют различные или общие социальные особенности. Свидетельства о степных нашествиях на Центральную Анатолию, Грецию или вообще на побережье Средиземного моря не очень четкие, и предполагаемые связи между степью и археологическим горизонтом культур шнуровой керамики, рассматриваемых рядом специалистов в качестве предка многих северных и западных европейских языков, является постоянной темой для дискуссий. Короче говоря, в то время как лишь некоторые ученые отрицают, что степные культуры были предками индоиранцев, большинство задается вопросом, были ли эти культуры лингвистическими предками всех индоевропейцев.

В связи с изложенным должно быть очевидно, что каждое новейшее решение проблемы прародины имеет как сторонников, так и оппонентов, не только погруженных в столетний спор, но и часто возражающих столь же древним доводам. Можно, конечно, отодвинуть границы обитания доисторических индоевропейцев настолько далеко, что они будут охватывать Западную Анатолию, Центральную и Восточную Европу и регионы степей, простирающиеся до Западной Азии, образуя территорию, включающую большинство мест, предложенных в качестве прародины. К сожалению, чем больше территория предполагаемой прародины (или значительно больше компромисс между конкурирующими местоположениям прародины), тем менее удовлетворительно решение проблемы, так как оно должно либо предложить территории невероятно большого размера, либо указать на археологические культуры со слабыми или маловероятными связями, которые могли бы показать нам их лингвистическую идентичность. Точное происхождение самой большой в мире семьи языков все еще остается во многом неясным.

БИБЛИОГРАФИЯ
АНДРЕЕВ Н.Д., 1986. Раннеиндоевропейский праязык - Л.
ГАМКРЕЛИДЗЕ Т.; ИВАНОВ И., 1984. Индоевропейский язык и индоевропейцы. - Тбилиси.
ГОРНУНГ Б., 1964. К вопросу об образовании индоевропейской языковой общности. - М.
САФРОНОВ В.А., 1989. Индоевропейские прародины. - Горький.
СТАРОСТИН С.А., 1988. Индоевропейско-северокавказские изоглоссы. - В кн: Этнокультуры Древнего Востока. - Связь. Т. 80. С. 112-163.
ADAMS, D. Q. 1984. The Position of Tocharian Among the Other Indo-European Languages. J. am. Orient. Soc. (New Haven, Conn), Vol. 104, pp. 395-402.
ANTHONY, D. 1990. Migration in Archeology: The Baby and the Bathwater. Am. Anthropol. (Washington, DC), Vol. 92, pp. 895-914.
BOSCH-GIMPERA, P. I960. El Problema Indoeuropco. Mexico.
BRANDENSTEIN, W. 1936. Die erste 'Indogermanische' Wanderung. Wien.
CHILDE, V. G. 1926. The Aryans: A Study of Indo-European Origins. London.
COWGILL, W; MAYRHOFER, M. 1986. Indogemianische Grammatik. Heidelberg.
CROSSLAND, R A 1971. Immigrants from the North. In: EDWARDS, I. E S^ GADD, С J.; HAMMOND, N. G. (eds), Cambridge Ancient History. Cambridge, Vol. I, Part 2, pp. 824-76.
DEVOTO, G. 1962. Origini Indeuropee. Firenze.
DIAKONOFF, I. 1985. On the Original Home of the Speakers of Indo-European. J. Indo-European Stud., Vol. 13, pp. 92-174.
DIEBOLD, D. 1976. Contribution to the Indo-European Salmon Problem. In: CHRISTIE, W. (ed.), Current Progress in Historical Linguistics. Amsterdam, pp. 348-87.
DOLGOPOLSKY, A 1987. The Indo-European Homeland and Lexical Contacts of Proto-Indo-European with Other Languages. Mediterr. Lang Rev., Vol. 3, 1987, pp. 7-31.
DREWS, R 1988. The Coming of the Greeks. Princeton.
EHRET, С. 1988. Language Change and the Ma terial Correlates of Language and Ethnic Shift. Antiq. (Cambridge), Vol. 62, pp. 564-74.
FEIST, S. 1913- Kultur, Ausbreitung und Herkunft der Indogermanen. Berlin.
FRIEDRICH, P. 1970. Proto-Indo-European Trees. Chicago, 111. GIMBUTAS, M. 1991. Civilization of the Goddess. San Francisco, Calif. HAMP, E. 1990. The Prc-Indo-European Language of Northern (Central) Europe. In: MARKEY, T. L; GREPPIN, J. A. C. (eds), When Worlds Collide. Ann Arbor, Mich. pp. 291-309. HARRIS, A 1990. Kartvelian Contacts with Indo-European Irt MARKEY, T. L;
GREPPIN, J. А. С (eds). When Worlds Collide. Ann Arbor, Mich., pp. 67-100.
HULD, M. 1990. The Linguistic Typology of the Old European Substrate in North Central Europe. J. Indo-Eur. Stud. (Washington, D. C), Vol. 18, pp. 389-423.
KILLIAN, L 1983. Zum Ursprung der Indogermanen. Bonn.
MAKKAY, J. 1991. Az Indocuropai Nepck Ostoortenete. Budapest.
MALLORY, J. P. 1973. A Short History of the Indo-European Problem. J. Indo-Eur. Stud. (Washington, DC). Vol. 1, pp. 21 -65. — 1989. In Search of the Indo-Europeans. tondon.
MALLORY, J. P.; HULD, M. 1984. Proto-Indo-European .Silver*. Z. Vgl. Sprachforsch., Vol. 97, pp. 1-12.
MARKEY, T. 1989. The Spread of Agriculture in Western Europe: Indo-European and (Non) Pre-Indo-European Linguistic Evidence. In: HARRIS, D. R; HILLMAN, G. (eds), Foraging and Farming. London, pp. 585-606.
POISSON, G. 1934. Les Aryens: Etude linguistique, ethnologique et prehistorique. Paris. POLOME, E. 1986. The Non-Indo-European Component of the Germanic Lexicon. In: ETTER, A (ed), O-o-pe-ro-si: Festscrift fur Ernst Risch. Berlin, pp. 661—72. RENFREW, C. 1991. Before Babel: Speculation on the Origins of Linguistic Diversity. Cambridge Archaeol. J„ Vol. 1, pp. 3-23. — 1987. Archaeology and Language. London.
SCHARFE, H. 1985. The Vedic Word for «King>. J. am. Orient. Soc. (New Haven, Conn.), Vol. 105, pp. 543-8. SCHRADER, 0.1890. Prehistoric Antiquities of the Aryan Peoples. London. 
SHERRATT, A 1983. The Secondary Exploitation of Animals in the Old World. World Archaeol. (London), Vol. 15, pp. 90-104. 
SHERRATT, A and SHERRATT, S. 1988. The Archaeology of Indo-European: An Alternative View. Antiq. (Cambridge), Vol. 62, pp. 584-95.
SHNIRELMAN, V. 1993. The Emergence of a Food-Producing Economy in the Steppe and Forest-Steppe Zones of Eastern Europe. J. IndoEurop. Stud. (Washington, D.C.) SULIMIRSKI, T. 1968. Corded Ware and Globular Amphorae Northeast of the Carpathians. London. 
THIEME, P. 1954. Die Heimat der indogemianischen Grundsprache. Wiesbaden.
TISCHLER, J. 1973. Glottochronologie und Lexikostatistik. Innsbruck. ZIMMER, S. 1988. On Dating Proto-Indo-European. A Call for Honesty. J. Indo-Europ. Stud. (Washington, D.C), Vol. 16, pp. 371-5. ZVELEBIL, M.; DOLUKHANOV, P. 1991. The Transition to Farming in Eastern and Northern Europe. J. World Prehist., Vol. 5, No. 3, pp. 233-78.
ZVELEBIL, M.; ZVELEBIL, K. 1988. Agricultural Transition and Indo-European Dispersals. Antiq. (Cambridge), Vol. 62, pp. 574-83.